все главы здесь
Книга первая здесь
Глава 2
В горнице становилось все светлее, утренняя зорька не заставила себя ждать. Она проникла в хату, отвыкшую за зиму от света, осветив темные стены, будто побелив их.
Лиза потихоньку вышла из светлицы, глянула на происходящее, и память вмиг подняла все то, что происходило еще осенью с Катей.
Бедная женщина, чуть не лишившись чувств, кивнула вроде как всем, а вроде и никому, пошла в сени, острожно по стеночке, а оттуда на двор.
На крыльце она дала волю чувствам, у нее подкосились ноги, и бедная женщина рухнула как подкошенная на ступеньки, завыла, зажимая рот рукой, чтобы никого не тревожить.
Лиза сидела, плакала и качалась чуть заметно, будто убаюкивала саму себя.
Она знала этот звук — не крик, не стон, а тяжелое, тянущееся дыхание из глубины хаты. Точно так же дышала Катя.
Лиза тогда тоже молилась. Только тогда молитва не была услышана.
Чуть успокоившись, она перекрестилась трижды и шепотом попросила:
— Доченька моя миленькая, ты ужо тама на небеси обратиси к Господу, ты близко к Яму чичас, пущай подсобить он Гальке нашенской сродить полегша! Да робятенка здоровенькова дасть ей! Мальчонку али девку. А за своих робят ты не печальси и не тужи. Усе ладно у их. Настенька — мамка им справныя, она баба путевая! А Степка — батька им! Тот так и вовся мужик дельнай. А по весне свекровья твоя приедуть до нас. Так и бабка ишо одна будеть им и дед.
В хате Галя тем временем чуть примолкла — задремала даже ненадолго. Не даст малец спать мамке подольше, коль надумал наружу проситься.
И вот тогда, в этой редкой передышке, Лукерья вдруг ясно подумала: все, чему можно было научить, она уже отдала. Не словами — делом. Все немногочисленные роды, какие удалось принять в приюте, бабка принимала вместе с Настей и всегда тихонько шептала ей:
— Гля, как живот-то перекосило. То, знашь, чевой значить?
Настя качала головой, а бабка тихонько принималась объяснять молодице, а заодно и еще что-то вспоминала да учила уму-разуму.
И вот теперь, спустя время, Лукерья понимала, что Настя оказалась очень смышленой ученицей и может все уж сделать сама.
Бабка была довольна, а про себя думала: «Не ровен час — Господь мене к себе прибереть. А тута Настенька останетси — бабам подсоблять».
И не только бабам. Многое что могла нынче Настя. Так ведь и дед сиднем не сидел — учил ребят тому, что сам умел. Не только Настя интересовалась делом деда, а и Мишаня проявлял искренний интерес.
Дед думал, что и Анфиска станет вместе с ними за травами да кореньями ходить. Но та, свиристелка, — ходить-то ходила, да сама по себе будто.
Они травы искали, а девчушка из цветов венок вила. Они за корешками головы опускали да нагибались, чтобы накопать, а она голову поднимала да птиц в ветвях глазами выискивала, а потом и подпевала им. Дед и махнул на нее рукой вскорости, подумав так: «Заместо Луши — Настя останетси, заместо мене у доме — Митька, а как знахарь — тута уж Миньке равных нет».
А малец Мишаня и на самом деле на ходу подметки рвал. Он подрос и стал очень серьезным: верховодил Анфисой и Архипом.
Малыша Архипку поначалу своим не воспринимали — все думали, что Аксинья, выкормив ребят, к себе попросится.
Уже это обдумывали и решали, кто к ней отправится в деревню крышу латать, да еще что подсоблять по мужской работе.
А Аксинья неожиданно как-то после Рождества упала в ноги бабке Лукерье. Та аж перепугалась и давай поднимать ее с колен:
— Усе понимай, милмоя, нет у нас церквы-то. А тебе охота полежать на полу-то. Да ты вона иди к образам-то и ляг под имя.
А Аксинья в слезы:
— Бабка Лукерья, ить чевой мене дома, у хате моей промозглой ждеть? А?
И завыла баба белугой.
Бабка подняла ее с колен, усадила и давай гладить да приговаривать:
— Милмоя, ну чевой ты? Чевой?
А сама понимала уже, конечно, куда Аксинья клонит.
— Коль хошь — таки оставайси. Летом новую хату рубить будуть. Туды Степан с Настей уйдуть. А потома и для Гали срубять. А ты покамест со мной. Мабуть, и тебе хата будеть.
Аксинья быстро-быстро замотала головой так, что бабка испугалась:
— Ну ты чевой, чевой? Гля, башка-то отвалитси, не дай Господя. А у тебе робят двоя.
— Бабусенька, не надоть мене ничевой. Я и с тобой проживу да с робятами. Дозволь остатьси.
— И енто пральна. Помру я — таки хозяйкою тута будяшь единоличном.
Да зря сказала! Аксинья, услышав такое, вся затряслась и зарыдала пуще прежнего. И бабка уж и сама не рада была, что заикнулась об уходе своем, а потому напустила на себя строгость:
— Ну полноте. Ить чевой орешь-то? Усех перепузатишь. Иди у светелку. Оставайси. Никто не возразить и не погонить батогами. Усе люблють тебе, да Архипку твоева. Славнай малец. И ты смышлена девка. Токма слышь, Аксинья?
Зареванная баба подняла глаза на бабку:
— Чевой, бабусенька?
— Мужаков-то сама вишь — нет у нас. А у деревне своей, мабуть, замуж вышла ба?
Но Аксинья твердо отрезала:
— Без надобностев мене.
С тех пор все знали — Аксинья своя, приютская. По весне решили, что поедут в ее деревню и привезут в приют все, что хозяйка посчитает нужным.
…Лукерья посмотрела на свою любимцу с прищуром и с мыслью: Настя знала руки свои, и что ими делать тоже хорошо ведала, знала, как дыхание роженицы слушать да ее ребетенка. Знала, где тронуть можно, а где и вовсе не надобно. Была научена Лукерьей когда говорить, а когда и помолчать. А это, Лукерья понимала, и было главным.
Травы — не хитрость. Их и ребятню научить распознавать можно. Заговоры — не сила. Два раза сказал и запомнил. Сила — в том, чтобы не суетиться, когда страшно, и не мешать жизни делать свое. Вот в чем сила-то держится. А этому не научить. Это характер.
«Опытная она ужо, — подумала бабка без гордости, без самодовольства, что она ей дала. А просто как о жизни подумала. — И повитуха, и знахарка. Не хуже мене. А мабуть, и тише. А тишина — она иной раз сильнее. От так».
Лукерья чуяла недалеко то время: скоро сама отойдет. Не нынче, не завтра, не грядущую весну, но близко. Так же, как и дед Тихон. Он уже чаще сидел, чем ходил, чаще молчал, чем говорил. И это тоже было не страшно, но по закону Божьему. Коль родился — так и помирать надо.
В приюте без старшего нельзя. Это Лукерья знала крепко. Без одного, кого слушают не по крику, а по совести, дом распадается. И хорошо, что Митрофан был. Не потому, что больше некому, кроме него, а потому, что он подходил.
Спокойный, справедливый, не горячий, не ленивый. Работящий — так, что и не заметишь, как дело сделано. Он не командовал — он делал сам, за все брался. А за таким и идут. Дом на нем держался: и мужская работа, и лад меж людьми. Он умел рассудить, не унизив, и остановить, не обидев.
«Прально, — подумала Лукерья. — Настя — по бабьей части. Митрофан — по дому. Так и устоитси у их опосля нас».
Она посмотрела на Галю — та дышала ровно, лицо было бледное, но не испуганное. Потом — в сторону светлицы, где были дети и Лиза. И внутри у Лукерьи впервые за ее время в приюте появилось редкое чувство: ей не нужно было все держать на себе. А это, пожалуй, и есть самая большая милость в старости.
Галя лежала тихо, с закрытыми глазами.
Ванятка дался ей тяжело, как ей казалось, и память о том жила в теле.
Но теперь она знала главное: страх не помогает.
«Пущай идеть, как яму надоть, — думала она о ребенке. — Я потерплю».
Мои рассказы живы только вашей поддержкой
можно здесь
Татьяна Алимова