В октябре Лёха мне сказал: она залетела. Вот только от кого - отличный вопрос!
Но по порядку, мужики.
Познакомились мы с ней на втором курсе. Воронежский политех, строительный факультет, день рождения однокурсника в общаге. Пельмени из «Светофора», водка трёх сортов — все одинаково дрянные, музыка из колонки. Я подпирал подоконник и прикидывал, когда можно свалить, — и тут она зашла. Крутая.
Звали её Кристина. Невысокая, чёлка набок, карие глаза с прищуром. Чёрное коротенькое платье, серёжки-капельки, чулки! Среди общажного бардака — как из другого фильма вклеили кадр. А особенно под винными парами вообще Афродитой казалась.
Подошёл. Сердце молотит, но держу лицо.
— Ничего себе, какие красотки, оказывается бывают. Ты к Сане на праздник или заблудилась? Судя по длине твоего платья, прямо с пляжа приехала.
Она фыркнула:
— А ты тут за дресс-код отвечаешь? Пельмени у вас слипшиеся, музыка как на поминках, а ты к моему платью цепляешься?
— У нас тут, знаешь, мастера по пельменям! И слепим, и разлепим.
Рассмеялась — громко, запрокинув голову. Через неделю мы вместе. Через месяц я узнаю, что у неё первый! Через пол года еду знакомиться с родителями. Мать у неё преподаёт музыку в Лисках, батя — отставной военный, рукопожатие как тиски, в гостинной на стене портрет гаранта и набор фуражек.. Приехал её отец оглядел меня, задержался на моих мозолях и сказал:
— Вижу, что десять раз подтянешься. Сила есть. А мозги у тебя есть? Строем ходить умеешь?
Шутник!
Два с половиной года страсти и ярких эмоций. По студенческим меркам — целая жизнь. Я к тому моменту с первого курса подрабатывал: грузчиком, подсобником, к третьему сам плитку клал так, что прораб молча накидывал. Мой-то батя — электрик на заводе, мать — фельдшер. Денег лишних никогда не было, зато руки рабочие и голова на месте.
С Кристиной ссорились редко. По мелочи, в основном: хлеб забыл, опять задержался на объекте, зачем ей третий ящик косметики. У неё была штука — если злится, молчит ровно час. Потом подходит, утыкается лбом в грудь и бубнит:
— Ладно, ладно, я уже не злюсь. Но ты всё равно козёл.
И я стоял, обнимал её и думал, что вот она любовь!
Ну, молодой был, что вы хотите.
Сессия кончилась в июне. Жара, асфальт плавится. Кристина позвонила — давай, говорит, поужинаем, отметим событие. Голос, правда, был странный. Слишком ровный. Но я тогда не обратил внимания.
Кафешка у набережной, сидим. Деревянные столики, меню мелом на доске. Она заказала чай и салат. Я взял шаурму и светлого. Сели. Минута тишины. Потом она положила руки на стол, переплела пальцы — и начала меня грузить. Заготовленным текстом, это я потом понял. А тогда просто сидел и не верил.
— Артём, мне нужно тебе сказать кое-что важное. Я очень долго думала…
— Воу, полехче! Звучит как начало плохих новостей.
Но она не улыбнулась.
— Мы вместе два с половиной года. И всё было замечательно, правда. Ты лучший парень, которого я могла встретить. Мне очень повезло с тобой! Но… я только поступила — и почти сразу встретила тебя. И у меня не было того веселья, что было у всех. Мне двадцать, Артём. Я ни разу не ездила с девчонками никуда сама потусить, ни разу не была на нормальной вечеринке одна. У меня ощущение, что студенческое время проходит, а я сразу в серьезных отношениях и так и не попробовала этой свободы, движухи. Чувствую, что осталось совсем немного, я выпущусь и стану мамашкой, которой и вспомнить нечего будет. Понимаешь о чем я?
Мужики, что я должен был думать в этот момент? Так и хотелось спросить - ты же сама говоришь, что тебе повезло! Да и перспективы "стать мамашкой" - что же плохого? Вот представьте: ты два с половиной года в отношениях, знакомишься с её родителями, планируешь семью. А тебе говорят: знаешь, стены хорошие, но я хочу пожить без крыши. Посмотреть, как дождь на голову льёт. Вдруг понравится.
Я отставил бокал.
— Подожди. Я ничего не понимаю. Ты расстаёшься со мной или о чём вообще речь? Можешь сказать понятней!?
— Нет, что ты! Я тобой очень дорожу! И ни за что тебя не отпущу! Я просто хочу, чтобы мы взяли паузу. Дело не в тебе, дело во мне.
— « Дело не в тебе, дело во мне» — это фраза из кино, Кристин. Другой мем у тебя есть? Понятней? Что за ерунду ты несешь?
— Нет! Никакого другого мема у меня для тебя нет! Не знаю как сказать еще понятней... Я просто хочу пожить сама. Девчонки вот ездили в Сочи, в Питер, на фестивали, а я с ними не поехала, потому что у тебя не получалось и я сидела и ждала, пока ты вернёшься с подработки.
— Но ты никогда не говорила, что тебе плохо. А деньги я и зарабатываю, чтобы мы вдвоем без подруг и друзей могли съездить. И в Сочи, и в Питер.
Пауза. Официантка прошла мимо, покосилась — и не подошла.
— Зачем ты всё так усложняешь! Хорошо, если тебя это не устраивает, то... То давай останемся друзьями, — сказала Кристина. Голосом, каким в аэропорту объявляют задержку рейса: с сочувствием, но без вариантов.
Друзьями. Два с половиной года, я знаю, какой кофе она пьёт, в какой позе засыпает и что её мать кладёт в пироги. Собирался на ней жениться! Какие мы, к чёрту, друзья.
— Нет, друзьями мы не будем. — Встал. Положил деньги на стол, за двоих. — Хорошо, давай, наслаждайся свободой. Надеюсь, она того стоит. Свобода твоя.
Развернулся и вышел.
До батиной «Приоры» дошёл на автомате. Сел. Закрыл дверь. И минут десять сидел лбом в руль. Не ревел, врать не буду — но глаза мокрые были. И ждал, что перезвонит. Скажет — прости, дура была, приезжай, забери меня.
Вот только она не позвонила!
Через три дня — сообщение: «Привет. Как ты? Думаю о тебе. Надеюсь, ты в порядке».
Ответил на следующий день. Четыре слова: «Всё нормально. Не пиши».
Она мгновенно — видно, сидела с телефоном: «Артём, пожалуйста, давай не нагнетай, давай не будем вот так. Ты для меня очень много значишь, я тебе уже это говорила.».
Набрал было ответ, стёр. Набрал снова, стёр. Потом написал: «Я тебе сказал, не пиши мне больше. Удачи». И заблокировал везде. Во всех мессенджерах, во всех соцсетях. Вычистил — как квартиру от тараканов. Методично, чтоб дохлого в углу за пакетом макарон не осталось.
Говорят — с глаз долой, из сердца вон. Враньё. Из глаз убрал. А из сердца выковыривал всё лето, по куску. Как ржавый гвоздь из доски — тянешь, а он засел.
Но все-равно лето я провёл правильно. Не потому что волевой такой, а потому что знал, если остановлюсь — накроет с головой. Сорвусь, наделаю глупостей. Практика в проектном бюро — чертежи, расчёты, беготня с рулеткой по объектам. Платили копейки, зато опыт работы головой, а не стройматериалы таскать. По вечерам — зал с Лёхой Курочкиным. Лёха — рыжий, здоровый, из тех, кто может рассмешить на поминках. Хотя бы и одной своей фамилией, на контрасте с внешностью. Когда рассказал ему про Кристину, он помолчал три секунды — рекорд для болтливого Лёхи — и выдал:
— Братан, шо ты сказал, так она конченая! Два с половиной года супстила в мусорку, чтобы «пожить студенческой жизнью»? Знаешь, как это называется? Человек с жиру бесится. Ей с тобой было слишком хорошо, и она решила — так будет всегда, в любой момент можно вернуться. Только вот хрен ты двумя зайцами угонишься.
Грубо. Но точно.
После этого я поставил правило: при мне тему Кристины не поднимать. Ни слова. Мёртвая тема. Слава богу, до всех друзей дошло быстро.
Мать пыталась утешить:
— Артёмка, может, одумается. Молодая, глупая. Погуляет и поймёт, еще вернётся.
— Мам, не помиримся мы. Потому что это мне в первую очередь не надо.
Батя ничего не сказал. Принёс две бутылки пива, сел рядом на крыльце. Просидели час молча, смотрели на закат. Лучше любых слов.
К концу августа стало легче на душе. Не хорошо — но легче. Как после тяжёлого гриппа: ещё шатает, но температура спала.
Сентябрь наступил. Четвёртый курс. Сняли с Лёхой и Ваней трёшку недалеко от политеха — старый фонд, потолки высоченные, паркет скрипит, зато пешком десять минут. Первые недели я невольно оглядывался — в коридорах, в столовке. Ждал, что увижу Кристину. Не хотел — но ждал.
Но вдруг обнаружил, что она нигде не появляется. Ни на лекциях, ни на мероприятиях, нигде. Как испарилась. На четвёртом курсе, когда поток маленький, не столкнуться вот прям нигде — это надо постараться. Тут было что-то не то!
А любопытство — штука подлая, мужики. Можешь десять раз сказать себе: "мне плевать". Но на одиннадцатый — сдаёшься. Так что в октябре я сам подошёл к Лёхе.
— Слушай, ты не слышал случайно, что там с Кристиной? Я её вообще не вижу.
Лёха посмотрел на меня так, как смотрят, прежде чем сказать плохое.
— Ты ж говорил тему не поднимать. Тебе точно надо?
— Просто интересно.
— Ну ладно. Дай пару дней, нарою. Потому что я её тоже нигде не видел.
Вернулся через два дня. С лицом, с каким от врача приходят, когда анализы не те.
Сели на лавке у корпуса. Он закурил, затянулся и начал — осторожно, как по тонкому льду:
— Короче, братан. После того как вы разбежались, она рванула с подружками в Сочи. Ну то шо ты говорил, она хотела сама потусить типа. А там, понятно, клубешники, бары, тусовки. Там зазнакомилась с какими-то местными арами, гургенами, я в душе не гребу. И в июле её и еще одну подружку не сильно социально ответственную, Ангелину, ну ты её не знаешь. Короче их двоих та компания новая в Турцию повезла за свой счёт. Олл-инклюзив, ну ты понимаешь. Без подробностей, но люди говорят — она за лето стиль жизни, скажем так, сменила радикально. Моя одна знакомая на её инсту подписана, там в закрытом профиле фоточек вагон - бассеины, закаты, катание на бананах. Не, ну в смысле не этом резиновом. Блин. Короче, аттракцион этот южный.
Затянулся. Молчит.
— Лёх, да я понял про какой банан. Ты главное договаривай. К чему клонишь.
— Да ниче я не клоню. Она залетела, Тёма. Поэтому и на учёбу не вышла. Академка.
Я сидел и смотрел на тополь напротив. Жёлтый лист оторвался и медленно полетел вниз.
— А от кого?
Лёха щёлкнул окурком в урну. Попал.
— А вот тут, братан, самое весёлое. Вроде как она сама даже не знает. Или не говорит. Типа они там пофестивалили, она домой приехала и вдруг две полоски. Но типа конкретного мужика назвать не может. Видимо, такой карнавал был, что концов не найти. А там люди при деньгах, у них как эта Ангелина с Кристиной каждую неделю новые - к ним если с этими вопросами подойти, пошлют сразу.
Стоп.
Так вот она, мужики, какая оказываетсясвобода. Вот оно — «пожить для себя». Сочи, Турция, олл-инклюзив. Вечеринки с девчонками, фестивали. Результат — коляска, академка и батя-отставник, который чуть своими руками не прибил. Тот самый батя, который жал мне руку и говорил «работящий — это хорошо».
Мне за себя не было обидно. Мне за него стало тошно.
— Оставить решила. Она рожать будет, — добавил Лёха тише. — Мать уговорила. Плюс у нас сейчас бонусы всякие от Гаранта насыпают. Государству всё равно от кого Кристинка, демографию поднимать будет.
Я молчал. Внутри мешалось мутное и стыдное. Мутное — когда представляешь человека, которого знал близко, в ситуациях, о которых лучше не думать. А стыдное — облегчение. Мерзкое, но честное: не я в эту глину вступил. Это теперь не моя проблема. Я выскочил из этого поезда за одну станцию до крушения.
— Лёх, спасибо, что рассказал. Правда.
— Да лан, чё. Мне-то пофиг. Ты как?
— Хреново, но нормально.
Он хлопнул по спине.
— Ну тада пошли в зал. Приседания, потом становая. Будешь огурцом!
Пошли. Я в тот вечер штангу тягал так, будто хотел вдавить её через пол, через фундамент, до центра земли.
Оставшийся год я пахал как проклятый. Диплом — реальный проект, реальный объект, без халтуры. Руководитель, профессор Геннадий Петрович, тридцать лет на кафедре, студентов делил на «тех, кто работает» и «тех, кто место занимает», — глянул на черновик и сказал:
— Дорохов, если не пропьёшь мозги — выйдешь в люди.
От него это — высшая награда.
Параллельно работал помощником прораба. Деньги небольшие, зато на площадке видел, как всё то, что мы считали в формулах.
Кристина за весь год не появилась на горизонте. Пару раз звонили с незнакомых номеров — я не брал.
В апреле долетело через знакомых: родила. Мальчик. Понятно, чернявый. Живёт у родителей в Лисках. Из универа отчислена. Мать помогает как может с ребёнком. Батя запил. Отцовство в документах не установлено.
Знаете, мужики, чего я ждал от себя? Что что-нибудь шевельнётся. Злорадство, жалость, грусть — хоть что-то. А внутри — пусто. Как в квартире после переезда. Голые стены и эхо.
Диплом защитил на отлично. Мать в зале плакала — тихо, счастливо, промокая края глаз платком. Батя стоял у стены, скрестив руки. Кивнул. Коротко. Этого хватило.
Сидели потом с Лёхой на набережной, пиво из банок, смотрели на реку.
— Ну что, инженер, — Лёха чокнулся банкой о мою. — Жизнь начинается?
— Она и не заканчивалась. Просто тяжёлый период был.
Просидели дотемна.
А в августе — встретил её. Случайно. На заправке по дороге из Лисок. Ирония, да? Все-таки её город.
Стоит у кассы, платит за бензин. Узнал не сразу: похудела, осунулась, волосы в хвост, тени под глазами. Рядом — коляска. Она заметила меня первой.
— Артём…
Голос — другой. Не тот бодрый, что полтора года назад говорил «давай останемся друзьями». Этот был как шуршание использованной туалетной бумаги.
— Привет.
Ровно. Без злости, без теплоты. Как с бывшим коллегой, которого еле помнишь.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала она. И замолчала.
Я глянул на коляску. Пацан спит, кулачок сжал. Смуглый, тёмненький.
— Рад, что у тебя всё хорошо. Удачи, Кристин, мне пора.
— Подожди. — Шагнула вперёд. — Артём, я хотела сказать… Я была идиоткой. Полной идиоткой. Я разрушила всё, что у нас было, ради ерунды, которая оказалась катастрофой. Если бы я могла вернуть…
— Уже не можешь.
— Я знаю, — прошептала она. — Просто хотела, чтобы ты знал.
— Да мне оно без интереса.
Постояла секунду. Кивнула. Развернула коляску, пошла к машине.
Я сел в «Приору». Завёл. Руки не дрожали. Ничего не болело.
Выехал на трассу. Дорога — прямая, пустая, до горизонта.
Как подумаю только, мужики, как могла повернуться моя жизнь, если бы я соласился на её условия и стал дожидаться пока она пофестивалит. А ведь сколько таких. А было бы ведь всё тоже самое, только зная что я жду - от ребенка бы избавилась и ко мне. Формировать ячейку общества. Как считаете, правильно сделал?