— Почему ты изрезал ножницами все мои платья?! Ты говоришь, что я одеваюсь как девица легкого поведения, чтобы привлекать мужиков?! Это были обычные офисные платья! Ты просто хочешь превратить меня в чучело, чтобы я стеснялась выйти на улицу! — кричала Татьяна, стоя перед кучей изрезанной ткани, которая ещё утром была её тщательно подобранным гардеробом.
Её голос срывался на визг, но в нём не было слёз — только чистая, дистиллированная ярость. Она смотрела на супружескую кровать, превращённую в свалку текстильных отходов. Цветные лоскуты, некогда бывшие блузками, юбками и брюками, лежали вперемешку, образуя пёстрый курган. Шёлк, шерсть, вискоза — всё было исполосовано с хирургической точностью. Это не был порыв безумца, который рвал ткань зубами. Это была методичная, холодная работа портного, решившего уничтожить изделие.
Сергей сидел в глубоком кресле в углу спальни, закинув ногу на ногу. В правой руке он держал тяжёлые портновские ножницы с чёрными ручками. Лезвия лениво смыкались и размыкались, издавая ритмичный, влажный металлический звук: «чик-чик, чик-чик». Он выглядел пугающе спокойным, словно только что закончил читать утреннюю газету, а не уничтожил вещей на две свои месячные зарплаты.
— Не истери, Таня. Тебе не идет, когда у тебя вены на шее вздуваются, — произнёс он ровным тоном, даже не повысив голоса. — Я не превращаю тебя в чучело. Наоборот. Я провожу, скажем так, санитарную обработку твоего имиджа. Спасаю от позора, который ты сама не замечаешь. Или не хочешь замечать.
Татьяна шагнула к кровати и выхватила из кучи то, что раньше было её любимой юбкой-карандаш глубокого графитового цвета. Теперь юбка напоминала тряпку для мытья полов — Сергей разрезал её по шву сзади почти до самого пояса, а затем искромсал подол бахромой.
— Позор? — Татьяна ткнула ему в лицо испорченную вещь. — Это деловой костюм! Я в нём провожу совещания! В этом ходят все женщины в нашем офисе! Ты вообще соображаешь, что натворил? Мне завтра не в чем идти на работу!
Сергей лениво повёл плечом и снова щёлкнул ножницами, словно отрезая её аргументы.
— Вот именно. Ты ходишь в этом на совещания. К мужчинам. Ты видела, как эта юбка обтягивает твою задницу, когда ты наклоняешься над столом, чтобы подписать бумаги? Конечно, видела. Ты специально её покупала. Я давно наблюдал за тобой, Таня. Ты думаешь, я слепой? Этот разрез сзади... Это не для удобства ходьбы. Это приглашение. Табличка «Вход открыт». Я просто аннулировал приглашение.
Он говорил об этом так обыденно, будто обсуждал список покупок в продуктовом. В его словах не было ревности в привычном понимании — горячей, бурной. Это была какая-то гнилая, затхлая уверенность в собственной правоте, от которой Татьяну начало мутить.
Она отшвырнула юбку и схватила бежевую блузку. Та была распорота от воротника до пупка. Пуговицы валялись на полу, как выбитые зубы.
— А это? — прошипела она. — Это шёлк! Она стоила десять тысяч! У неё глухой ворот! Здесь-то ты что увидел?
— Просвечивает, — коротко бросил Сергей, изучая свои ногти. — Под определённым углом, при офисном освещении, видно контур белья. Ты же специально надеваешь под неё кружевное, а не гладкое. Чтобы фактура проступала. Чтобы мужики в отделе продаж фантазировали, что там под этим тонким слоем материи. Ты питаешься этим вниманием, как вампир. Тебе нравится, когда они раздевают тебя глазами. Я просто выключил свет в этом стриптиз-клубе.
Татьяну обдало холодом. Она опустила взгляд на кучу тряпья. Из-под располосованного летнего сарафана выглядывало что-то ярко-красное, неестественно яркое на фоне серой обивки дивана. Она протянула руку, пальцы слегка дрожали, и вытянула наружу остатки своего дорогого кружевного комплекта. Чашечки бюстгальтера были разрезаны ровно посередине, лямки превращены в конфетти. Трусики представляли собой жалкие лоскуты гипюра, державшегося на тонкой резинке.
— Ты рылся в моем белье... — прошептала она, и ужас на секунду вытеснил гнев. — Ты залез в комод, достал коробки с верхней полки, вывалил всё это и сидел здесь, нарезая мои трусы? Сережа, ты больной? Ты понимаешь, что это клиника?
Сергей даже не моргнул. Он смотрел на испорченное бельё, свисающее с её пальцев, с неподдельным отвращением, словно она держала за хвост дохлую крысу.
— Не больной, а брезгливый, — поправил он её, постукивая лезвиями ножниц по колену. — Я не хочу, чтобы моя жена носила на теле эти... силки. Для кого этот красный цвет? Для кого эти прозрачные вставки? Я сто раз говорил: мне нравится простое белое бельё. Гладкое. Чистое. А это — униформа портовой девки. Ты надеваешь это под джинсы и уже чувствуешь себя грязной, доступной. Я просто помог тебе очиститься.
Татьяна разжала пальцы, и красные лоскуты упали обратно на кровать. Абсурдность его логики душила. Он не кричал, не размахивал руками, не бил посуду. Он проповедовал. И это пугало сильнее любого пьяного дебоша.
— Ты уничтожил вещей на сто тысяч рублей, — сказала Татьяна, чувствуя, как в животе образуется ледяная пустота. — Это были мои деньги. Моя зарплата. Ты не имеешь права трогать мои вещи. Ты не имеешь права решать, что мне носить.
— В браке нет «твоего» и «моего», Таня. Есть «наше», — Сергей наконец встал с кресла. Его тень накрыла кровать, превращая пёструю гору ткани в серую безликую массу. — И есть наша репутация. Когда на тебя пялятся, они пялятся на мою жену. Они смеются надо мной. Думают: «Смотри, какой идиот, его баба только и ищет, кому бы продать себя подороже». Я устал быть посмешищем. Я устал видеть, как ты крутишься перед зеркалом, выпячивая всё, что можно и нельзя, проверяя, достаточно ли глубокое декольте.
Он сделал шаг к шкафу-купе. Двери были раздвинуты, и нутро гардероба зияло пустотой, как беззубый рот. На штанге остались висеть только «плечики», которые теперь слегка покачивались от сквозняка, ударяясь друг о друга с тихим, костяным стуком.
— Я спас тебя, глупая, — добавил Сергей мягко, почти с отеческой нежностью, от которой у Татьяны волосы встали дыбом. — Ты даже не представляешь, от чего я тебя уберег. От грязных мыслей, от позора, от падения. Теперь тебе не нужно думать, что надеть, чтобы понравиться Ивану Петровичу из бухгалтерии или тому хлыщу из отдела маркетинга. Я решил эту проблему. Радикально, но эффективно. У хирурга тоже грязная работа, но он спасает жизнь, отрезая гангрену.
Татьяна обвела взглядом комнату. Спальня казалась чужой. Знакомый запах её духов теперь смешивался с резким запахом пыли от разрезанной ткани и едва уловимым ароматом машинного масла от ножниц. Её убежище было осквернено.
— Ты маньяк, — выдохнула она, отступая к двери. Ноги стали ватными, но инстинкт самосохранения требовал бежать. — Я сейчас же ухожу. Я вызову такси и поеду...
— К кому? — перебил он её, и в его голосе впервые за весь вечер прозвенела сталь. — К маме? К своим подружкам-разведёнкам, которые и научили тебя так одеваться? Или к одному из своих ухажёров? И в чём же ты поедешь?
Он кивнул на неё. Татьяна была в старых домашних джинсах и растянутой футболке, в которые переоделась сразу после работы, ещё до того, как зашла в спальню и увидела этот текстильный кошмар.
— В этом и поеду, — огрызнулась она. — Лучше в рванье, чем с психопатом под одной крышей.
— Далеко не уедешь, — усмехнулся Сергей. — Но это и не нужно. Тебе не надо никуда ехать. Ты дома. И у нас начинается новая жизнь. Жизнь без всей этой мишуры. Без притворства.
Он демонстративно положил тяжёлые ножницы на комод, прямо поверх её шкатулки с украшениями. Звук металла, ударившегося о лакированное дерево, прозвучал в тишине комнаты как удар судейского молотка. Приговор был вынесен, и обжалованию он не подлежал. Сергей медленно наклонился к большому чёрному мусорному пакету, стоявшему у его ног, о существовании которого Татьяна до этого момента не догадывалась.
— Что ты там ищешь? — голос Татьяны дрогнул, когда она увидела, как муж с торжествующим видом извлекает из черного мусорного мешка бесформенный ком серой материи.
Шуршание полиэтилена в тишине спальни показалось ей звуком осыпающейся земли на крышку гроба. Сергей распрямил вещь и встряхнул её, подняв небольшое облако пыли. Это был старый, застиранный до белесости спортивный костюм с вытянутыми коленями и катышками, которые напоминали сыпь. Рядом на пол упал байковый халат неопределенного грязно-сиреневого цвета, похожий на чехол от дивана, который давно пора было выбросить на помойку.
— Вот, — произнёс Сергей, кидая одежду ей в ноги. Ткань шлепнулась о паркет с глухим, тяжелым звуком. — Твой новый гардероб. Скромно, удобно и, главное, безопасно. Никаких облегающих силуэтов, никаких вырезов, никаких прозрачных вставок. В этом ты будешь выглядеть как порядочная замужняя женщина, а не как витрина мясной лавки.
Татьяна отшатнулась, словно ей под ноги бросили змею. От вещей пахло сыростью, слежавшейся пылью и чем-то затхлым, будто они пролежали в гараже лет десять.
— Ты с ума сошел? — прошептала она, поднимая глаза на мужа. — Это тряпки! Этим полы моют! Ты предлагаешь мне ходить в этом... где? Дома?
— Везде, — спокойно отрезал Сергей, снова садясь в кресло и беря в руки ножницы, словно скипетр власти. — На улицу, в магазин, на свою любимую работу. Особенно на работу.
— Ты издеваешься? — Татьяна почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Я работаю начальником отдела! У нас дресс-код! Если я появлюсь в офисе в этом рванье, меня уволят в тот же день или вызовут санитаров! Ты хочешь, чтобы мы остались без денег?
Сергей усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз — они оставались холодными и колючими.
— Не уволят. Скажешь, что пересмотрела свои жизненные ценности. Что решила стать скромнее. А если уволят — значит, их интересовали не твои мозги, а твои ноги. Вот и проверим, какой ты ценный специалист, Танечка.
— Я не надену это! — выкрикнула она, пнув ногой серые штаны. — Я не буду посмешищем! Я живой человек, я женщина! Я хочу выглядеть нормально!
— «Нормально»? — переспросил Сергей, подаваясь вперед. Его лицо исказила гримаса отвращения. — Ты называешь «нормальным» то, как ты крутишь задницей перед зеркалом каждое утро? Я видел, как ты собираешься. Ты думаешь, это незаметно? Как ты поправляешь юбку, чтобы она сидела плотнее. Как ты расстегиваешь верхнюю пуговицу блузки, якобы тебе жарко. Ты же торгуешь собой, Таня. Ты продаешь вид своего тела за комплименты, за премии, за лояльность начальства.
— Это бред больного воображения! — Татьяна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я просто одеваюсь аккуратно! Я слежу за собой!
— Ты стараешься для них! — рявкнул он, ударив кулаком по подлокотнику. — Для чужих мужиков! Я видел, как ты выходила из машины коллеги на прошлой неделе. Ты смеялась, запрокидывала голову, твоя шея была открыта... А платье? То синее, с разрезом? Когда ты садилась, оно задиралось почти до белья. Ты думаешь, он слушал, что ты говоришь? Он смотрел на твои колени! И ты это знала! Ты позволяла ему смотреть!
Татьяна задохнулась от возмущения. Его слова выворачивали наизнанку самую суть её жизни, превращая обычные будничные моменты в какую-то грязную порнографию.
— Я просто садилась в машину! Это физиология! Ткань натягивается! Сергей, ты слышишь себя? Ты превращаешь всё в грязь!
— Я смываю грязь! — он встал и подошел к ней вплотную. От него пахло лосьоном после бритья и той самой затхлостью старых вещей. — Теперь никто не будет пялиться на твои колени. Этот костюм скроет всё. Он сделает тебя невидимой для похоти. Ты будешь серой мышкой, моей мышкой. И тогда я буду спокен. Тогда я буду знать, что ты принадлежишь только мне, а не всему офисному планктону.
Он наклонился и поднял с пола байковый халат. Грубая ткань с аляповатыми цветами выглядела насмешкой над всем, что Татьяна любила в одежде.
— Надевай, — приказал он, протягивая ей халат. — Прямо сейчас. Я хочу видеть, как выглядит моя скромная жена.
— Нет, — твердо сказала Татьяна, отступая назад. — Я не буду участвовать в твоем театре абсурда. Я сейчас соберу то, что осталось целым, и уйду. Я найду, что надеть.
— А ничего не осталось, — мягко, почти ласково произнес Сергей. — Я проверил всё. Даже те платья, что ты убрала на антресоли «до лучших времен». Даже купальники. Даже твои любимые чулки. Всё здесь, на кровати. Это кладбище твоей развратной жизни, Таня.
Татьяна метнула взгляд на шкаф, потом на комод. Осознание тотальности катастрофы накрыло её ледяной волной. Он действительно уничтожил всё. У неё не было даже сменного белья, кроме того, что было на ней сейчас. Она стояла посреди своей квартиры, абсолютно беспомощная, лишенная своей «брони», своей социальной маски.
— Ты просто хочешь меня унизить, — прошептала она, чувствуя, как силы покидают её. — Ты боишься, что я лучше тебя. Что я успешнее. Поэтому ты хочешь превратить меня в чучело, чтобы на моем фоне казаться королем.
— Я хочу, чтобы ты перестала быть товаром, — парировал Сергей, насильно вкладывая халат ей в руки. Его пальцы сжали её запястья, причиняя боль. — Ты слишком стараешься, Таня. Слишком много макияжа, слишком много духов, слишком много тела. Ты навязываешь себя. А теперь ты отдохнешь. В этом халате тебе не нужно будет втягивать живот. Не нужно будет думать, как ты выглядишь сзади. Это свобода, глупая. Я дарю тебе свободу от чужих взглядов.
Татьяна держала в руках этот кусок материи, и ей казалось, что она держит тюремную робу. Ткань колола пальцы.
— Я в этом даже мусор выносить не пойду, — процедила она сквозь зубы. — Ты не заставишь меня.
— Заставлю, — его голос стал низким, вибрирующим от скрытой угрозы. — Потому что другого выбора у тебя нет. Либо ты надеваешь это и мы живем как нормальная семья, где жена уважает мужа и бережет свою честь, либо ты можешь идти голой на лестничную клетку. Выбирай. Но помни, если ты выйдешь за порог в таком виде, назад я тебя не пущу. И денег на новые тряпки ты не получишь. Карточки, кстати, я заблокировал еще утром. Семейный бюджет теперь контролирую я. Полностью.
Он отпустил её руки и сделал шаг назад, скрестив руки на груди, ожидая её капитуляции. Татьяна стояла, сжимая в руках ненавистный халат, и понимала, что ловушка захлопнулась. Он продумал всё. Это была не вспышка гнева, это была спланированная акция по уничтожению её личности. Он лишил её внешнего вида, денег и выбора. Оставалось только тело, которое он так ненавидел и так жаждал контролировать.
— Ты заблокировал карты? — Татьяна смотрела на него, и в её глазах ужас боролся с презрением. — То есть ты решил устроить мне полную блокаду? Оставить меня без средств к существованию, босую, в этом уродливом мешке, посреди квартиры? Ты хоть понимаешь, что это экономическое насилие?
— Я называю это оптимизацией бюджета, — парировал Сергей, лениво вертя ножницы на пальце. — Ты слишком много тратишь на салоны, на эти бесконечные баночки, на тряпки. Деньги портят тебя, Таня. Они дают тебе ложное чувство независимости. А в семье не должно быть независимости. В семье должна быть иерархия.
Он замолчал, и его взгляд, скользнувший по её фигуре, вдруг зацепился за её плечи. Точнее, за то, что рассыпалось по ним. Длинные, ухоженные каштановые волосы, которыми Татьяна так гордилась. Она тратила часы на уход, маски и укладку. Сейчас они волнами спадали на спину, блестя в свете люстры.
Сергей медленно встал. В его движениях появилась хищная грация. Он подошел к ней почти вплотную, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Татьяна инстинктивно вжалась спиной в дверной косяк, но отступать было некуда.
— А знаешь, дело ведь не только в платьях, — тихо произнёс он, протягивая руку и касаясь её волос. Его пальцы, сухие и горячие, зарылись в густые пряди. — Дело во всём образе. Ты же не просто носишь эти волосы. Ты ими играешь.
— Убери руки, — прошипела Татьяна, пытаясь дернуть головой, но его хватка мгновенно стала железной. Он не дёрнул больно, но зафиксировал её голову так, что любое движение причиняло дискомфорт.
— Не дёргайся. Я же вижу, как ты это делаешь, — продолжил он, накручивая длинный локон на палец, словно канат. — Сидишь в кафе, разговариваешь с кем-то и вдруг — раз! — встряхиваешь головой, откидываешь волосы назад. Шея открывается, запах шампуня летит во все стороны. Это же феромоны, Таня. Ты метишь территорию. Ты заставляешь мужиков оборачиваться и втягивать носом воздух. Это призыв. Животный, первобытный призыв к спариванию.
— Ты больной извращенец! — выкрикнула она, чувствуя, как паника начинает захлестывать её с головой. — Это просто волосы! Они мешают, я их убираю! Отпусти меня сейчас же!
Но Сергей не слушал. Он резко развернул её спиной к себе и толкнул к большому зеркалу трюмо, стоявшему у стены. Татьяна ударилась бедром о край столика, но боль утонула в страхе, когда она увидела их отражение. Муж возвышался над ней, его лицо было пугающе спокойным, а в руке хищно блестела сталь ножниц.
— Посмотри на себя, — приказал он, глядя ей в глаза через зеркало. — Видишь эту гриву? Это грива блудницы. Скромная жена не должна так выглядеть. Волосы должны быть собраны, убраны, спрятаны. А у тебя... это же просто реклама доступности. С этим халатом такая прическа не вяжется. Диссонанс, понимаешь? Нужно привести всё к единому знаменателю.
— Не смей! — Татьяна вцепилась руками в край трюмо, побелевшими пальцами царапая лакированное дерево. — Только тронь! Я тебя убью, слышишь? Не смей!
— Тише, тише... Я просто подравняю. Уберу лишнее. То, чем ты так любишь вертеть перед носом у своих коллег, — прошептал он ей на ухо, и от его дыхания по её коже побежали мурашки омерзения.
Лезвия ножниц лязгнули у самого её уха. Холодный металл коснулся шеи, заставив её вздрогнуть всем телом.
— Нет! Сергей, пожалуйста, нет! — в её голосе впервые прорезалась мольба, но это лишь раззадорило его. Он видел в этом подтверждение своей власти.
— Не дергайся, а то ухо отрежу, — спокойно предупредил он.
Он перехватил густую прядь у самого лица — ту самую, которую она так любила заправлять за ухо, когда кокетничала или смущалась. Ножницы раскрыли свою пасть.
— Хруст-хруст, — звук разрезаемых волос в тишине комнаты прозвучал оглушительно громко, как выстрел.
Толстая прядь, сантиметров двадцать длиной, мягко скользнула по её плечу и упала на пол, свернувшись там тёмной змеёй. Татьяна замерла, глядя на своё отражение. Слева теперь торчал нелепый, кривой огрызок волос, топорщащийся в сторону. Гармония была разрушена. Её лицо, обрамленное с одной стороны роскошной волной, а с другой — обрубленным клоком, выглядело гротескно.
— Вот так, — удовлетворенно кивнул Сергей, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Уже лучше. Меньше соблазна. Теперь тебе не захочется лишний раз трясти головой, правда? Ты будешь стараться спрятать это. Прижмешь ушки, опустишь глазки. Станешь скромнее.
Татьяна смотрела на прядь на полу, потом на своё искаженное отражение. Внутри неё что-то оборвалось. Словно вместе с волосами он отрезал последний сдерживающий фактор, последний трос, удерживающий её в рамках цивилизованного диалога.
— Ты думаешь, это красиво? — спросил он, снова поднимая ножницы. — Я думаю, надо уравновесить. С другой стороны тоже слишком много вольности.
Он снова потянулся к её голове, но в этот момент Татьяна перехватила его руку. Её пальцы, ещё секунду назад дрожавшие, теперь сжались на его запястье с силой капкана. В зеркале отразились её глаза — сухие, огромные и абсолютно безумные. В них больше не было страха. Там плескалась такая же тьма, которая сейчас заполняла комнату.
— Ты отрезал мне волосы, — произнесла она голосом, который казался чужим, низким и хриплым. — Ты. Отрезал. Мне. Волосы.
— И отрежу ещё, если будешь сопротивляться, — Сергей попытался вырвать руку, но Татьяна держала крепко. — Отпусти, дура! Я делаю из тебя человека!
— Человека? — она медленно повернулась к нему лицом. — Нет, Сережа. Ты только что разбудил зверя. Ты хотел скромную жену? Ты хотел, чтобы я не привлекала внимания? Поздравляю. Ты добился обратного.
Она резко оттолкнула его руку. Ножницы клацнули в воздухе. Сергей отшатнулся, удивленный такой внезапной переменой. Он привык видеть её жертвой, плачущей над испорченными платьями, а не фурией с перекошенным от ненависти лицом и обкромсанными волосами.
— Ты думаешь, волосы — это главное? — Татьяна шагнула к нему, наступая прямо на отрезанную прядь. — Ты думаешь, если наденешь на меня мешок и обкорнаешь как овцу, я стану твоей собственностью? Ты идиот, Сергей. Клинический идиот.
В комнате повисло напряжение, плотное и вязкое, как свернувшаяся кровь. Сергей сжал ножницы покрепче. Он понял, что игра в «воспитание» закончилась и началась война. Но он всё ещё был уверен в своей победе. Ведь у него в руках было оружие, а она была сломлена. По крайней мере, он так думал.
— Ты жалок, Серёжа. Насколько же ты жалок в своём стремлении контролировать то, что тебе не принадлежит, — произнесла Татьяна. Её голос звучал пугающе ровно, словно кто-то выкрутил ручку громкости её эмоций на минимум, оставив только сухой остаток фактов.
Она не отшатнулась, когда он снова дёрнулся к ней с ножницами. Наоборот, она сделала шаг вперёд, прямо на лезвия. Этот жест был настолько противоестественным, настолько лишённым инстинкта самосохранения, что Сергей растерялся и инстинктивно опустил руку. Хищник, готовый растерзать жертву, вдруг обнаружил, что жертва смотрит на него не как на угрозу, а как на пустое место.
— Ты думаешь, красота — это волосы? Или тряпки, которые ты изрезал? — она медленно провела рукой по обрубленной пряди, и этот жест был полон странного, пугающего достоинства. — Ты можешь обрить меня налысо. Можешь одеть в мешок из-под картошки. Но ты никогда не сможешь отнять у меня то, что заставляет людей оборачиваться. Ты не сможешь вырезать ножницами мой стержень. А у тебя его нет. Ты — пустая оболочка, набитая комплексами.
Сергей попятился. Впервые за этот безумный вечер инициатива ускользнула из его рук. Он ожидал слёз, мольбы, истерики — всего того, что подпитывало бы его чувство власти. Но он не был готов к холодному презрению.
— Заткнись! — рявкнул он, но голос его дал петуха. — Ты никуда не пойдешь! Я запер дверь. Ключи у меня. Ты будешь сидеть здесь, в этом халате, пока не научишься уважению!
— Уважению? — Татьяна усмехнулась, и эта улыбка была страшнее её криков. — Ты только что собственноручно убил всё уважение, которое я к тебе испытывала. Ты думал, я любила твои деньги? Твою квартиру? Я любила человека, которого себе придумала. А теперь я вижу настоящего тебя. Маленького, испуганного мальчика с ножницами, который боится, что его игрушку кто-то увидит.
Она резко развернулась и пошла прочь из спальни, переступая через горы испорченной одежды, как через кучи мусора на свалке.
— Стоять! — заорал Сергей, бросаясь за ней. — Я сказал, ты не выйдешь!
Татьяна вошла в прихожую. Там, на обувной полке, лежала её сумка. Сергей метнулся наперерез, пытаясь перекрыть выход, но она даже не посмотрела на дверь. Она спокойно открыла сумку, достала паспорт и телефон.
— Ты заблокировал карты? Отлично, — бросила она, не глядя на него. — Завтра я их восстановлю. Ты изрезал одежду? Плевать. Я заработаю на новую. Я профессионал, Сергей, в отличие от тебя, застрявшего на должности менеджера среднего звена уже пять лет. Меня ценят за мозги, а не за юбку.
— Кому ты нужна такая? — он ткнул пальцем в её голову, где теперь торчали нелепые клочья волос. — Посмотри на себя! Чучело! Ты выйдешь на улицу, и люди будут шарахаться!
— Пусть шарахаются, — она пожала плечами. — Зато я буду свободна. А ты останешься здесь. В этой квартире, пропитанной твоей злобой. Один.
Она начала обуваться. Старые кроссовки, в которых она гуляла с собакой, стояли у входа. Единственная вещь, до которой не добрались его ножницы, просто потому что они были грязными.
— Ключи! — визгнул Сергей, поняв, что она действительно уходит. Он схватился за замок, закрывая его своим телом. — Я не дам тебе ключи! Ты не выйдешь!
Татьяна выпрямилась. В её глазах мелькнуло что-то такое, от чего Сергею стало холодно. Она достала из кармана джинсов связку ключей от офиса. Там висел тяжёлый металлический брелок-фонарик.
— Отойди, — тихо сказала она. — Или я начну кричать. Я буду кричать так, что сбегутся соседи со всех этажей. Я расскажу им, что ты сделал. Я покажу им, что ты сделал. Ты так печёшься о репутации? Представь лица соседей, когда они увидят твою жену, обритую и в лохмотьях, выбегающую из твоей квартиры. Тебя, «порядочного семьянина», сожрут сплетни. Тебя будут считать психопатом. Отойди.
Сергей замер. Его главный страх — выглядеть смешным или ненормальным в глазах общества — сработал против него. Он представил полицию, участкового, взгляды соседки бабы Вали с первого этажа. Его «воспитательный процесс» должен был остаться тайной за семью печатями, внутри семьи. Публичность разрушила бы его карточный домик.
Он медленно, словно во сне, отступил от двери. В его руке всё ещё были зажаты ножницы, но теперь они казались бесполезным куском металла.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, когда она щелкнула замком. — Ты приползешь назад. Никому ты не нужна, стареющая, стриженая истеричка. Я не пущу тебя обратно. Слышишь?
Татьяна открыла дверь. В подъезде пахло жареной картошкой и сыростью — запахами нормальной, обычной жизни, которой она была лишена последние часы.
— Я не вернусь, Сережа, — сказала она, не оборачиваясь. — Я иду в парикмахерскую. Сделаю короткую стрижку. Говорят, это молодит. И знаешь что? Я куплю себе самое короткое, самое красное платье, какое только найду. Не для мужиков. Для себя. Чтобы помнить, что я живая.
Она перешагнула порог.
— И ещё, — добавила она, уже стоя на лестничной площадке. — Ножницы можешь оставить себе. Обрежь ими свою гордыню, может, полегчает.
Дверь захлопнулась.
Сергей остался стоять в полутёмной прихожей. Тишина, наступившая после щелчка замка, была оглушительной. Она давила на уши сильнее, чем любой крик. Он медленно опустил руку с ножницами. Тяжёлый инструмент выскользнул из потных пальцев и с глухим стуком ударился о ламинат, оставив на нём глубокую вмятину.
Он вернулся в спальню. Разгромленная комната теперь напоминала поле битвы, на котором не осталось победителей. Разноцветные лоскуты ткани, бывшие когда-то платьями, валялись повсюду, как опавшие листья. На полу, свернувшись темной змейкой, лежала длинная прядь каштановых волос.
Сергей сел на кровать, прямо поверх изрезанного белья. Он взял в руки кусок красного кружева, который ещё час назад вызывал у него прилив ярости. Теперь же он чувствовал только пустоту. Огромную, звенящую пустоту. Он пытался создать идеальную жену, выкроить её по своим лекалам, отсечь всё лишнее. Но, как плохой портной, он увлёкся и разрезал саму ткань жизни.
Он посмотрел на своё отражение в трюмо. Оттуда на него глядел растерянный мужчина с красными пятнами на шее, сидящий в куче тряпья. Король на руинах собственного королевства.
Где-то внизу хлопнула тяжёлая подъездная дверь. Татьяна ушла. И вместе с ней из квартиры ушёл воздух, оставив только запах пыли и машинного масла. Сергей закрыл лицо руками, но слёз не было. Было только понимание, что ножницы, которые должны были спасти брак, перерезали последнюю нить, на которой всё держалось…