— Со следующего месяца клининговое агентство мы больше не вызываем. Я отменил подписку на их услуги. И да, давай зафиксируем новый порядок: посуду после ужина теперь моешь ты. Можешь начинать прямо сегодня, раковина свободна.
Виталий отодвинул от себя широкую керамическую тарелку с остатками темного мясного соуса, методично промокнул губы плотной бумажной салфеткой и бросил ее поверх недоеденного куска стейка. Он откинулся на спинку массивного обеденного стула, скрестив руки на груди, и уставился на жену абсолютно ровным, немигающим взглядом. На просторном кухонном острове, выполненном из светлого натурального мрамора, царил живописный и отталкивающий беспорядок. Рядом с использованными тарелками громоздилась тяжелая чугунная сковорода, на дне которой уже начал застывать толстый слой белесого жира. Вокруг валялись использованные приборы, пустые соусницы и деревянная разделочная доска с прилипшими обрезками овощей.
— Ты сейчас крайне неудачно пошутил, Виталий, или у тебя на фоне рабочих перегрузок произошло локальное помутнение рассудка? — Анжела медленно опустила хрустальный бокал с красным вином на стол.
Она даже не шелохнулась, продолжая сидеть в расслабленной, вальяжной позе. На ней был струящийся шелковый домашний костюм жемчужного цвета, который стоил как средняя месячная зарплата обычного офисного сотрудника. Идеальная салонная укладка, свежий вечерний макияж, безупречная осанка. Она смотрела на мужа с легким, почти научным интересом, словно он только что на полном серьезе предложил ей выйти на улицу и начать собирать пустые бутылки по ближайшим мусорным бакам.
— Я абсолютно серьезен и нахожусь в трезвом уме, — монотонным голосом ответил Виталий, не меняя позы. — Мы платим по восемьдесят тысяч рублей каждый месяц за то, что три раза в неделю по нашей квартире ходят посторонние люди и вытирают пыль. При этом ты находишься дома двадцать четыре часа в сутки. У тебя нет работы, нет графиков, нет никаких дедлайнов. Твой максимум физической и умственной активности за день — это поездка на фитнес или многочасовое сидение в кресле салона красоты. Я считаю нецелесообразным тратить семейный бюджет на то, с чем элементарно может справиться неработающая женщина, у которой в распоряжении уйма ничем не занятого времени.
— Семейный бюджет? — Анжела презрительно усмехнулась, обнажив ровные белые зубы. — Ты хочешь сказать, твой бюджет. И с каких это пор для тебя восемьдесят тысяч стали неподъемной суммой? У тебя бизнес пошел ко дну, а ты просто забыл меня предупредить? Если мы внезапно оказались на паперти, так и скажи. Я хотя бы буду понимать, почему мой успешный муж вдруг решил превратить меня в бесплатную поломойку.
Она брезгливо скользнула взглядом по заставленному грязной посудой мраморному столу. Застывающий жир на сковороде и размазанный по тарелкам соус выглядели максимально отвратительно на фоне дорогого минималистичного интерьера их кухни.
— Мой бизнес работает стабильно, — процедил Виталий, и в его голосе появились первые металлические нотки открытого раздражения. — Дело не в том, могу я себе позволить оплачивать прислугу или нет. Дело в элементарной функциональности и пользе. Ты потребляешь ресурсы в этой квартире наравне со мной. Ты ешь из этих тарелок, ты пачкаешь плиту, ты разбрасываешь свои вещи по всем комнатам. Но при этом ты ведешь себя как требовательная гостья в пятизвездочном отеле. Я оплачиваю твой комфорт, твои брендовые шмотки, твою идеальную кожу и волосы. Взамен я требую минимальной отдачи в виде чистоты, которую ты вполне способна поддерживать своими руками. Это справедливый обмен.
— Справедливый обмен? — тон Анжелы стал ледяным, она подалась немного вперед, оперевшись локтями о край чистого участка стола. — Я выходила замуж за состоятельного мужчину, способного обеспечить мне соответствующий премиальный уровень жизни. А не за мелочного бухгалтера, который внезапно решил экономить на базовом комфорте своей жены. Моя задача — выглядеть безупречно и соответствовать твоему статусу, когда мы выходим в общество. А не скрести ногтями пригоревший жир с твоих вонючих сковородок. Ты прекрасно знал, кого берешь в жены. Я никогда не скрывала, что быт и кухонная грязь — это не моя территория.
Виталий тоже подался вперед, зеркаля ее агрессивную позу. Его лицо заметно напряглось, скулы четко обрисовались под кожей, а взгляд стал жестким и колючим.
— Твой статус, Анжела, существует только до тех пор, пока я за него плачу, — чеканя каждое слово, произнес он. — Вся твоя визуальная безупречность куплена исключительно на мои деньги. И если я решил, что теперь ты будешь отрабатывать часть своих расходов у кухонной раковины, значит, так оно и будет. Иначе мне просто невыгодно содержать актив, который только тянет финансы и категорически отказывается выполнять простейшие бытовые функции. Вставай и иди мыть посуду.
Анжела рассмеялась. Это был сухой, лишенный всякого веселья смех, полный абсолютного, концентрированного высокомерия. Она демонстративно потянулась к своему бокалу с вином, взяла его за тонкую ножку двумя пальцами и сделала неторопливый глоток, всем своим видом показывая, что слова мужа для нее значат не больше, чем фоновый гул работающего холодильника.
— Ты можешь отдавать приказы своим подчиненным в офисе, Виталий. Можешь рассказывать им про активы, функции и рентабельность, — она поставила бокал обратно, глядя на него в упор немигающим взглядом. — Но со мной этот номер не пройдет. Я не притронусь к этой грязи. Если тебя так раздражает вид немытых тарелок, ты можешь сам закатать рукава своей дорогой рубашки, взять мокрую тряпку и показать мне мастер-класс по базовой функциональности. А я с удовольствием на это посмотрю.
Она демонстративно отвернулась от стола, закинула ногу на ногу и уставилась в панорамное окно, за которым мерцали яркие огни ночного города. Вся ее поза излучала непоколебимую уверенность в собственной неприкосновенности. Она была абсолютно убеждена, что этот разговор — не более чем нелепая попытка мужа самоутвердиться после трудного дня. Анжела даже в теории не допускала мысли о том, что Виталий может всерьез заставить ее окунуть руки в мыльную воду. Виталий молча смотрел на ее идеальный профиль, на гладкую кожу шеи, на дорогие бриллиантовые пусеты, поблескивающие в приглушенном свете кухонных ламп. Его челюсти плотно сжались. Он отчетливо понял, что простых слов здесь будет недостаточно и привычная схема их общения дала критический сбой. Высокомерие жены перешло все допустимые пределы и требовало радикальных мер прямо здесь и сейчас.
Виталий не стал продолжать бессмысленную словесную пикировку. Он отчетливо понял, что любые логические аргументы прямо сейчас вхолостую разобьются о железобетонную стену ее эгоизма. Он резко отодвинул стул, ножки которого с неприятным, скрежещущим звуком проехались по паркету, и поднялся во весь рост. В его движениях не было суеты или нервозности, только холодная, расчетливая методичность человека, решившего сломать чужое сопротивление физическим действием. Он протянул руку, ухватил за край свою грязную тарелку с застывающими остатками мясного соуса и уверенным шагом направился к рабочей зоне кухни.
Положив посуду на дно глубокой черной раковины из искусственного камня, он резким движением открыл кран. Мощная струя ударила в керамику, разбрызгивая микроскопические капли жира во все стороны. Виталий взял новую, жесткую поролоновую губку, щедро выдавил на нее изумрудный гель для мытья посуды и несколько раз с силой сжал в кулаке. Густая, липкая химическая пена мгновенно полезла сквозь пальцы, обволакивая кисть. Он выключил воду. Кухонный шум прекратился. Виталий развернулся, держа мокрую, обильно пенящуюся губку в правой руке, и направился обратно к кухонному острову, за которым, надменно скрестив ноги, продолжала сидеть Анжела.
Он подошел к ней вплотную. Настолько близко, что она могла физически почувствовать резкий, бьющий в нос синтетический запах лимонного ароматизатора, исходящий от моющего средства.
— Я сказал, ты будешь мыть посуду. И ты начнешь прямо сейчас, — его голос звучал ровно, почти монотонно, но в нем вибрировала неприкрытая, агрессивная доминация.
С этими словами Виталий грубо бросил мокрую губку прямо на чистую мраморную столешницу перед женой, в миллиметре от ее хрустального бокала. Грязные мыльные брызги разлетелись в стороны, несколько холодных капель попали на идеальный жемчужный шелк ее дорогого домашнего костюма, моментально оставляя на ткани темные, влажные пятна.
Анжела медленно опустила взгляд на испорченную одежду. Ее лицо, секунду назад выражавшее лишь надменную скуку, начало стремительно меняться. Идеально выверенная маска светской львицы треснула, обнажая первобытную, неуправляемую ярость хищницы, чью территорию только что грубо осквернили. Она резко вскочила с барного стула. Ее глаза сузились, превратившись в две узкие щели, излучающие чистую, концентрированную ненависть. Она не стала кричать с места. Вместо этого Анжела сделала несколько быстрых, целенаправленных шагов к раковине.
Она брезгливо, двумя пальцами с идеальным салонным френчем, выхватила из металлической чаши грязную тарелку мужа. Развернувшись на каблуках, она с максимальной, неконтролируемой силой швырнула ее прямо в противоположную стену, отделанную светлыми декоративными панелями.
Раздался оглушительный, резкий грохот. Толстая керамика взорвалась, разлетевшись на десятки острых осколков разного калибра. Темный, густой мясной соус уродливыми кляксами размазался по дорогой стене, стекая вниз отвратительными грязными каплями. Куски недоеденного стейка шлепнулись на пол, а мелкая керамическая крошка веером разлетелась по всей кухонной зоне, засыпая пространство от встроенного холодильника до обеденного стола.
— Ты хочешь, чтобы я испортила маникюр за десять тысяч об эту жирную сковородку?! Ты совсем страх потерял?! Я тебе не посудомойка и не прислуга! Если тебе жалко денег на домработницу, вставай и мой сам! А ко мне с этими тряпками не лезь, пока я тебе эту губку в глотку не затолкала! — ее голос сорвался на пронзительный, режущий слух визг, который эхом отскочил от стен просторной квартиры, заполняя собой все пространство.
Виталий инстинктивно сделал шаг вперед, его лицо исказила злоба, он открыл рот, чтобы жестко осадить жену, но не успел произнести ни единого звука. Анжела действовала на опережение с пугающей скоростью. Она подскочила к кухонному острову, схватила брошенную мужем мыльную губку и с размаху, вложив в удар весь свой гнев, наотмашь ударила Виталия по лицу.
Мокрый поролон с тошным, чавкающим звуком впечатался в его скулу. Жесткая абразивная сторона больно царапнула кожу, а густая химическая пена моментально залепила ему глаз, забилась в ноздри и потекла по щеке на воротник дорогой рубашки. Виталий отшатнулся назад, зажмурившись и рефлекторно поднимая руки к лицу. Он тяжело, с хрипом выдохнул, пытаясь пальцами смахнуть едкую щелочь с ресниц.
Анжела не стала дожидаться его ответной реакции. Брезгливо отшвырнув губку в сторону варочной панели, она развернулась, чтобы покинуть разгромленную кухню. На ее пути стояло высокое сенсорное мусорное ведро из полированной стали. Вместо того чтобы обойти препятствие, она с огромной силой пнула тяжелый хромированный цилиндр ногой. Массивное ведро с лязгом опрокинулось на бок, крышка отлетела в сторону. Вонючий, липкий мусор — мокрая кофейная гуща, скорлупа от яиц, скомканные салфетки и пластиковые упаковки из-под доставки — жирной волной вывалился прямо на светлый, премиальный дубовый паркет, смешиваясь с осколками разбитой тарелки и кусками мяса.
Она даже не оглянулась на дело своих рук. Вздернув подбородок, с абсолютно прямой спиной и ледяным, непроницаемым лицом, Анжела прошествовала мимо пытающегося проморгаться мужа. Она уверенным, твердым шагом пересекла коридор и вошла в спальню. За ее спиной не было ни суеты, ни лишних эмоций. Дверь закрылась мягко, с тихим, едва уловимым щелчком дорогого магнитного замка. Этот бесшумный уход в данной ситуации выглядел как высшая форма презрения к человеку, оставшемуся стоять посреди уничтоженной кухни с вонючей мыльной пеной на лице.
Виталий остался один посреди изуродованной кухни. Едкая щелочь моющего средства безжалостно разъедала слизистую правого глаза. Он вслепую нащупал на мраморной столешнице тяжелый рулон бумажных полотенец, оторвал кусок и принялся остервенело стирать с лица густую, воняющую синтетическим лимоном пену. Затем он подошел к раковине, до упора выкрутил кран с холодной водой и долго умывался, агрессивно смывая липкие остатки геля с кожи, бровей и воротника дорогой рубашки. Вода с сильным шумом уходила в сток, унося с собой мыльные пузыри, но жжение в глазу не проходило, пульсируя тупой, нарастающей болью где-то под веком.
Он выпрямился, оперся руками о край раковины и окинул взглядом масштаб разрушений. Светлый дубовый паркет премиум-класса был густо усеян острыми керамическими осколками, в лужах темного мясного соуса плавали скомканные бумажные салфетки и куски недоеденного стейка. Из перевернутого стального ведра прямо под ноги вывалилась влажная кофейная гуща, плотно перемешанная со слизью от овощных обрезков, чайными пакетиками и яичной скорлупой. По-хорошему, следовало оставить всю эту мерзость гнить до утра, заставив жену завтра ходить босиком по этой помойке. Но Виталий физически не переносил органическую грязь в своем пространстве. Мысль о том, что въевшийся жир навсегда испортит дорогое напольное покрытие, а трупная вонь от гниющего мяса пропитает всю квартиру, заставила его действовать.
Виталий резко выдернул из глубокого ящика плотный черный пакет для мусора и опустился на корточки прямо в своих светлых брендовых брюках. Он методично, кусок за куском, собирал с пола липкие, измазанные в соусе осколки разбитой тарелки, отправляя их на дно пакета. Затем он взял мокрую вискозную салфетку и начал сгребать рассыпанный по паркету мусор. Процесс был максимально омерзительным. Влажная кофейная гуща мгновенно забивалась под ногти, жирный соус безвозвратно пачкал манжеты рубашки. Каждое механическое движение, каждое прикосновение к этой липкой, зловонной массе работало как безотказный детонатор, превращая его первоначальное раздражение в глухую, монолитную и абсолютно беспощадную ненависть. Стерев с пола последние жирные пятна, он поднял перевернутое ведро, туго завязал пакет и вернулся к раковине. Следующие двадцать минут Виталий монотонно оттирал чугунную сковороду от пригоревшего жира. Он ожесточенно тер жесткой губкой металл, до боли сжимая челюсти, пока не добился идеальной чистоты поверхности.
В это же самое время в просторной спальне царила атмосфера абсолютного умиротворения. Приглушенный свет дизайнерских настенных бра создавал мягкий, теплый полумрак. Анжела сидела на краю огромной двуспальной кровати, застеленной прохладным египетским хлопком. Ее пульс оставался ровным, дыхание было совершенно спокойным. Никаких переживаний, мук совести или сомнений по поводу своей выходки на кухне она не испытывала. Напротив, внутри нее крепло железобетонное убеждение, что муж грубо нарушил субординацию и теперь обязан понести серьезное финансовое наказание за свою нелепую попытку устроить бытовой бунт.
Она стянула через голову испорченный каплями мыльной воды шелковый топ, брезгливо бросила его на ковер и накинула на плечи легкий кашемировый кардиган. Чтобы быстро компенсировать моральный ущерб от созерцания грязной посуды и хамского тона Виталия, Анжела взяла с прикроватной тумбочки дорогой планшет. Она максимально удобно устроилась среди высоких подушек и привычным движением открыла приложение элитного итальянского бутика.
Ее пальцы с идеальным маникюром быстро скользили по стеклянному экрану, пролистывая новые сезонные коллекции. Она искала нечто конкретное, эксклюзивную вещь, которая стала бы идеальным материальным эквивалентом ее испорченного настроения. Взгляд мгновенно зацепился за новую пару замшевых туфель глубокого изумрудного цвета на высокой, агрессивной шпильке. Цена в триста восемьдесят тысяч рублей ее нисколько не смутила. Наоборот, эта внушительная цифра показалась ей вполне адекватной компенсацией за тот отвратительный спектакль, который муж устроил на кухне. Анжела не раздумывая выбрала свой размер и нажала кнопку подтверждения заказа, используя привязанную к аккаунту премиальную банковскую карту Виталия. Экран мигнул зеленым цветом, подтверждая успешную транзакцию. На ее лице появилась легкая, самодовольная и по-настоящему хищная улыбка.
Виталий закончил уборку. Он выключил воду, тщательно вытер руки чистым вафельным полотенцем и швырнул его на мраморную столешницу. Его кожа на костяшках покраснела от долгого контакта с агрессивной химией, мышцы спины неприятно затекли от неудобной позы. Он молча развернулся и направился по длинному темному коридору в сторону спальни.
Войдя в комнату, он остановился в нескольких метрах от изножья кровати. Анжела даже не повернула голову в его сторону. Она продолжала неподвижно смотреть в экран планшета, который освещал ее лицо холодным, мертвенно-голубоватым светом.
— Я смотрю, стресс от вида кухонной губки оказался слишком сильным, и потребовалась срочная материальная терапия? — произнес Виталий абсолютно спокойным, лишенным каких-либо эмоций голосом, остановив тяжелый взгляд на ярком экране, где крупным шрифтом горела надпись об успешном заказе и стояла астрономическая итоговая сумма.
— Можешь считать это налогом на твою неадекватность, — не отрывая взгляда от планшета, лениво и протяжно отозвалась Анжела. — В следующий раз, прежде чем тыкать мне в лицо грязными тряпками, ты вспомнишь, во сколько именно тебе обходятся подобные выходки. Я ценю свой комфорт слишком высоко, чтобы терпеть твои нищебродские замашки бесплатно.
Виталий медленно засунул руки в карманы брюк. То, что он сейчас чувствовал, уже нельзя было назвать просто агрессией или злостью. Это было кристально чистое осознание того, что перед ним находится абсолютно чужой, жадный и паразитирующий организм, с которым у него больше нет ни одной точки соприкосновения.
Виталий не стал выхватывать планшет из ее рук, не стал кричать или устраивать дешевую истерику из-за списанных со счета сотен тысяч рублей. Он медленно подошел к огромной кровати и остановился у изножья, глядя на жену сверху вниз взглядом безжалостного патологоанатома, который готовится препарировать давно мертвое тело.
— Налог, значит, — тихо, но удивительно четко произнес он, и от этой ледяной интонации температура в просторной спальне словно упала на несколько градусов. — Знаешь, Анжела, я только что, стоя на коленях, оттирал твои вонючие объедки с паркета и думал о том, как же сильно я ошибся в базовых расчетах. Я ведь долгое время искренне верил, что содержу красивую, статусную женщину. А оказалось, что я просто оплачиваю жизнедеятельность исключительно прожорливого паразита. Причем паразита, который возомнил себя венцом эволюции только на том основании, что у него дорогая визуальная оболочка.
Анжела наконец оторвала взгляд от светящегося экрана. Ее идеальные брови изогнулись в насмешливой, надменной гримасе, но в глазах уже замерцал холодный, колючий блеск. Она отложила планшет на край шелкового одеяла и грациозно скрестила руки на груди, всем своим видом демонстрируя непоколебимое превосходство.
— Какая дешевая, кухонная философия, Виталий, — процедила она, лениво растягивая слова. — Ты сейчас пытаешься оскорбить меня, потому что твое хрупкое мужское эго уязвлено грязной губкой? Ты сам выбрал эту «дорогую оболочку». Ты бегал за мной, как дрессированная собачка, ты умолял меня выйти за тебя, потому что только рядом со мной ты чувствовал себя кем-то значимым. Давай смотреть правде в глаза: без меня ты обычный, скучный, стремительно стареющий мужик в хорошем костюме, на которого ни одна нормальная молодая женщина даже не посмотрит. Я — твой трофей. А элитные трофеи нужно полировать и содержать в идеальных условиях. И если для этого нужно платить, ты будешь платить, пока я позволяю тебе спать со мной в одной постели.
— В том-то и дело, что трофей оказался дешевой китайской подделкой, — Виталий не отвел тяжелого взгляда, его голос стал еще тише, превратившись в монотонный, уничтожающий шепот. — В тебе же нет абсолютно ничего настоящего, Анжела. Давай будем до конца честны хотя бы сегодня. Твоя хваленая красота — это результат работы пластических хирургов, инъекционных косметологов и моих денег. Твоя грудь, твои скулы, твои губы — это просто влитые под кожу химические препараты и силикон, купленные за мой счет. Твои волосы — это бесконечные часы в дорогих салонах, твоя идеальная фигура — это персональные тренеры, которым каждый месяц плачу я. Если завтра я заблокирую твои карты, от тебя ничего не останется. Ты сдуешься, как пробитое колесо. У тебя нет ни ума, ни образования, ни профессии, ни банального человеческого сострадания. Внутри тебя — абсолютная, звенящая, черная пустота. Ты — это просто набор известных брендов, надетый на бездушный манекен. И этот манекен только что обошелся мне в триста восемьдесят тысяч за пару уродливых туфель.
Анжела побледнела. Даже идеальный, профессионально наложенный слой тонального крема не смог скрыть, как краска стремительно отлила от ее лица. Эти слова, сказанные не в запале кухонной истерики, а с холодной, математической точностью, били по самому больному — по ее паническому, скрытому страху потерять свою рыночную стоимость. Но она не собиралась сдаваться. Ее безупречное лицо исказила отвратительная, злобная маска.
— Зато этот манекен ты имел каждый вечер, захлебываясь от гордости перед своими дружками! — выплюнула она, резко подавшись вперед. — Ты платил за эту пустоту, потому что своя собственная жизнь у тебя убогая и пустая! Ты можешь сколько угодно самоутверждаться, рассказывая мне про силикон и гиалуронку, но мы оба знаем правду: ты до смерти боишься меня потерять. Потому что если я завтра уйду, все увидят, что король-то голый. Что ты просто жалкий, закомплексованный неудачник с деньгами, который не способен удержать возле себя шикарную женщину без подачек. Да, я продаю тебе свою внешность. А ты ее покупаешь, потому что больше тебе предложить нечего. Мы в расчете. Так что закрой свой рот, иди в свою вылизанную кухню и продолжай зарабатывать деньги на мои нужды, пока я не решила найти спонсора помоложе и пощедрее.
Виталий слушал ее внимательно, не перебивая ни единым звуком. Внутри него больше не было ни ярости, ни обиды, ни пульсирующего гнева. Осколки разбитой тарелки и жирная грязь на полу были ничем по сравнению с тем, как прямо сейчас на мелкие куски разлеталась вся история их брака. Он смотрел на женщину, с которой делил эту кровать последние четыре года, и понимал, что испытывает к ней лишь брезгливость. Физическую, тошнотворную брезгливость, словно к тому самому гниющему мусору из опрокинутого ведра.
— Ты так ничего и не поняла, — произнес он с пугающим, мертвым спокойствием. — Ты не уйдешь к другому спонсору, потому что я тебя не отпущу в свободное плавание с моим имуществом. Ты уйдешь ровно с тем, с чем пришла ко мне. С пустыми карманами и своей перекроенной внешностью, которая, к твоему ужасу, дешевеет с каждым прожитым годом.
— Ты мне угрожаешь, ублюдок? — прошипела Анжела, и в ее срывающемся голосе впервые за весь вечер прорезались нотки неподдельного, животного страха. — Да я тебя по судам затаскаю! Я оставлю тебя без штанов! Половина всего твоего бизнеса, половина этой квартиры — моя по закону!
— Половина от нуля — это ноль, — Виталий слегка наклонил голову набок, на его губах появилась жесткая, абсолютно безрадостная усмешка. — Мой бизнес и все активы давно структурированы так, что лично мне по документам не принадлежит ничего. Ты подписывала брачный контракт, который даже не соизволила прочитать, будучи слишком занятой выбором свадебного платья. Я оплачивал твою жизнь, потому что мне так было удобно и комфортно. Но сегодня ты перешла черту. Ты наглядно показала мне, что ты не просто непомерно дорогая вещь, а вещь критически дефектная. А дефектные вещи я не чиню. Я их просто выбрасываю на помойку. Завтра утром мои юристы заблокируют все твои счета.
Повисла тяжелая, густая тишина. В этой идеальной спальне, пропитанной ароматами нишевых парфюмов, внезапно стало физически нечем дышать. Анжела смотрела на мужа расширенными глазами, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в край шелкового одеяла. Вся ее былая королевская спесь мгновенно испарилась, вдребезги разбившись о ледяную скалу его абсолютного цинизма. Она вдруг отчетливо увидела перед собой не уставшего мужа, которым привыкла безнаказанно помыкать, а безжалостного, расчетливого врага, который только что хладнокровно перерезал ей кислородный шланг.
Виталий медленно повернулся спиной к кровати. Ему больше нечего было ей сказать, а слушать ее истерику он не собирался. Никаких криков, никаких показательных сборов чемоданов в ночи, никаких хлопающих дверей. Только абсолютное, тотальное взаимное уничтожение. Он сделал ровный шаг к выходу, оставляя Анжелу наедине с ее липким страхом, неоплаченными изумрудными туфлями на экране планшета и парализующим осознанием того, что завтра ее роскошная, беззаботная жизнь навсегда превратится в прах…