В школе Толстой казался наказанием. Четыре тома, мелкий шрифт, бесконечные описания охоты и французские фразы без перевода. И ощущение: скучно, незыблемо, навсегда. «Война и мир» стояла в программе, как памятник, к которому незачем подходить близко.
Перечитала роман в тридцать пять. И обнаружила совсем другую книгу. Не ту, которую мне показали в школе, а ту, которую от меня спрятали.
Полезла в мамину хрестоматию 1972 года, ткнула пальцем в оглавление. Бородинское сражение на месте. Наташа на первом балу тоже. Дуб князя Андрея, Пьер в плену, письма Жюли Карагиной. Красиво, безопасно, хрестоматийно.
А вот чего там не было. Четвёртый том, второй эпилог. Сорок страниц, где Толстой разворачивает свою теорию истории и прямым текстом пишет: ни один правитель не управляет ходом событий. Власть есть фикция. Наполеон не вёл армию, армия несла Наполеона. Кутузов победил единственным качеством: умением не мешать.
В этом эпилоге Толстой разбирает по кирпичику всё, чему учили на уроках истории. Историки описывают войну 1812 года как победу русского духа под началом великого Кутузова. Толстой отвечает: ни один человек не способен управлять движением сотен тысяч людей. Приказы искажаются, обстоятельства меняются быстрее любого штаба, а победа достаётся тому, кому повезло оказаться на нужной стороне стечения обстоятельств.
Я проверила по трём хрестоматиям, 1968, 1972, 1979 годов издания. Ни в одной этого текста нет целиком. Сорок страниц философии, написанных одним из величайших прозаиков в истории, просто не существовали для советского школьника. Как будто Толстой их никогда не писал.
«Историческая личность есть раб истории. С каждым шагом этот человек становится рабом своего положения.»
Для государства, которое строилось на культе вождя, эти слова звучали как приговор. Самого Толстого не запрещали: портрет висел в кабинете, том стоял на полке. Но договорить ему не давали.
Школьный Кутузов и толстовский
Вот где контраст бьёт сильнее всего. В школьном учебнике Кутузов: мудрый полководец, стратег, который переиграл Наполеона. Портрет с одним глазом и тяжёлым подбородком висел в каждом кабинете истории.
У Толстого он совсем другой. Старик, который засыпает на военном совете в Филях. Буквально засыпает. Генералы спорят, разворачивают карты, обсуждают фланги. А он закрывает глаза, потому что решение уже принято ходом событий. Совет для него формальность, которую нужно перетерпеть.
Берём учебник литературы 1975 года и смотрим, как подан этот эпизод. Кутузов принимает «мудрое решение» оставить Москву. Взвешенный, дальновидный шаг великого стратега. У Толстого вместо мудрости — фаталистическое безразличие: старик понимает, что от его решения ничего не зависит, и принимает единственно верное: не вмешиваться. Школа видела героя. А Толстой за этим героем видел уставшего старика, уверенного, что героев не существует.
Меня, кстати, поражает одна вещь. Мы все читали про охоту в Отрадном, про первый бал Наташи, про ранение Андрея. Это казалось скучным, потому что это была безопасная литература: красивые сцены, от которых никого не потрясёт. А самое провокационное у Толстого, то, ради чего он затеял эпопею, аккуратно убрали.
Скуку создавал не Толстой. Скуку создала программа.
Механика работала тихо и без скандалов. Комиссии при Минпросе составляли хрестоматии и отбирали отрывки. Бальные эпизоды подходили. Батальные сцены тоже. А философия о том, что правители просто марионетки и войны выигрывает стечение обстоятельств, а не полководец? Лишнее, убираем.
Никто не печатал приказов «убрать Толстого из программы». Формально роман проходили целиком. Но хрестоматия давала отрывки, учительница следовала методичке, а в методичке стояло: «основное внимание уделить образам главных героев и теме народной войны». Философские отступления оставались на усмотрение учителя. Учитель, работавший по плану, на них времени не находил.
В 1901 году Синод отлучил Толстого от церкви. Советская школа этот факт использовала охотно: граф боролся с мракобесием, прогрессивный мыслитель. Причину подавали выборочно.
Толстой отрицал церковные таинства, это правда. Но он точно так же отрицал право государства на насилие. Считал войну преступлением. Был анархистом в философском смысле. Критик церкви пригодился. А вот критик государства оказался лишним.
Я открыла четвёртый том, перечитала эти сорок страниц и поразилась. Толстой пишет: историки приписывают победы гениям и вождям, потому что им нужна понятная схема. На деле война — хаос, где ни один приказ не выполняется так, как задумано, и ни один генерал не контролирует происходящее. Вся концепция великого полководца, по Толстому, есть иллюзия, придуманная задним числом.
Толстой тут не единственный
Достоевский и Есенин прошли ту же обработку. Эпилог «Преступления и наказания», где Раскольников берёт в руки Евангелие, из школьного разбора убрали. Методички Минпроса предлагали «сосредоточиться на социальной проблематике». У Есенина из школьных сборников исчезла ранняя религиозная лирика, строфы с Богом из поэмы «Русь». Берёзки оставили, Бога вычеркнули.
Но с Толстым обошлись хитрее. Вместо ножниц использовали подмену. Школьник читал «Войну и мир» и получал роман о сражениях и любви. А философский трактат, ради которого Толстой затевал эпопею, оставался за кадром.
Уже взрослой я перечитала эти страницы и поняла одну неприятную вещь. Я была уверена, что знаю «Войну и мир». Получала оценки, писала сочинения, спорила на уроках про Наташу Ростову. А знала конструктор, из которого кто-то заранее вынул неудобные детали.
Интересно, сколько ещё таких вырванных страниц осталось у каждого из нас? И сколько книг мы уверены, что прочитали целиком, а знаем только то, что нам разрешили?