Серёга приехал к деду в середине августа. Городской, после института, в модных кроссовках — а тут пыль, комары и скрипучая калитка. Деревня в Коми, на Вычегде, три десятка дворов, и половина — с заколоченными окнами. Мать сказала: «Проведай, Серёжа, а то совсем один там. Не дай Бог что...»
Дед Ефим встретил на крыльце — сухой, жилистый, с седым ёршиком волос. Глаза светлые, как выцветшая река. Обнялись сухо, по-мужски.
— Ну, приехал, — сказал дед. — Проходи.
Первые два дня Серёга привыкал. Помог по хозяйству — дров наколоть, забор подлатать. Вечерами сидели, пили чай с морошкой. Дед был неразговорчив. Отвечал коротко, а сам всё смотрел куда-то — не на Серёгу, а мимо, в окно, где синел лес.
На третий день Серёга заметил: дед, едва рассветёт, берёт старый брезентовый рюкзак, кладёт туда что-то и уходит. Уходит в лес. Возвращается к полудню. И так каждый день.
На четвёртый — снова. На пятый — опять.
— Дед, а чё ты туда ходишь-то? Грибы уже отошли, ягода тоже...
Дед пожал плечами:
— Хожу. Чего дома сидеть.
На шестой день Серёга не выдержал. Когда дед привычно закинул рюкзак и скрылся за огородами, парень выждал минут пять и пошёл следом. Тайком, прячась за стволами сосен.
Тропа была едва заметная — не для чужих. Вел дед уверенно, не оглядывался. Километра два вглубь, через бурелом, через ручей. Серёга весь взмок, кроссовки промокли насквозь. Уже хотел окликнуть, но вдруг лес расступился.
Поляна. И на ней — остатки сруба. Труба печная торчит, как обглоданная кость. Крапива в человеческий рост. Полусгнившая скамейка у входа... то есть у того места, где когда-то был вход.
Дед Ефим снял кепку. Постоял. Потом сел на эту скамейку, достал из рюкзака свёрток с хлебом, яйца, термос. Разложил на чистой тряпице. И заговорил:
— Ну, здравствуй, Нюра. Вот я и пришёл.
У Серёги перехватило горло. Бабушка Анна умерла двенадцать лет назад.
— Хлеб-то свежий, Зинка-соседка вчера пекла. Помнишь Зинку? Она ещё молодая была, когда ты... А теперь тоже старуха. — Дед помолчал, отхлебнул из термоса. — Серёжка приехал. Внук наш. Высокий стал, на Витьку похож. На отца то есть. Помнишь, как ты его на руках таскала? А он теперь с бородой.
Серёга стоял за сосной. Не дышал. В горле ком стоял — колючий, как еловая шишка.
— Вот пришёл. Дом-то наш... видишь, что осталось. Сгнил. А я всё равно прихожу. Потому что здесь я дома, Нюра. Там, в деревне, — сплю. А здесь — живу.
Дед замолчал. Ветер пробежал по верхушкам. Птица какая-то вскрикнула — и стихло.
Серёга хотел уйти тихо, по-английски, но сучок под ногой предательски хрустнул. Дед обернулся.
Взгляды встретились. Серёга думал — дед рассердится. Прогонит. Но тот просто кивнул:
— Подойди. Чего уж там.
Серёга подошёл. Сел рядом на траву. Дед протянул ему кружку с чаем из термоса — пахло смородиновым листом и дымом.
— Вот здесь мы с Нюрой сорок два года прожили, — сказал дед тихо. — Здесь Витька родился, отец твой. Здесь корову держали. Печка русская была — я сам клал. Теперь всё. Лес обратно своё берёт.
— А почему деревня-то умерла? — спросил Серёга глухо.
— А кому тут жить? Мы старые уходим, молодые — в город. Вот и всё. Деревни, как люди: рождаются, живут, умирают.
Дед встал. Обошёл развалины, провёл ладонью по замшелому бревну.
— Ты вот спрашивал, зачем я в лес хожу каждый день. — Он повернулся, и глаза его блеснули. — А я не в лес хожу, Серёга. Я к себе домой хожу. Лес — он вокруг дома. А дом — вот он. И душа моя — вот здесь. Понял?
Серёга кивнул. Ничего не сказал — боялся, что голос сорвётся.
Обратно шли молча. Дед впереди, внук позади. Солнце пробивалось сквозь кроны, золотило паутину. Лес стоял стеной — молчаливый, древний, равнодушный к человеческим драмам.
В деревню вернулись к обеду. Дед поставил чайник, нарезал сала. Сел к окну. Серёга смотрел на его сутулую спину и вдруг понял то, чего не понимал раньше: дом — это не стены. Дом — это место, где осталась твоя душа. И дед ходил туда не за грибами. Он ходил туда — жить.
Вечером Серёга позвонил матери. Сказал:
— Мам, я тут ещё на неделю задержусь. Дед мне кое-что показать должен.
— Что показать?
— Дорогу к дому.
Мать не поняла. А Серёга положил трубку и улыбнулся. Завтра он снова пойдёт с дедом. Теперь — не тайком. Теперь — вместе.