Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
… Я могла бы пройти босиком до Белграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твоё сердце,
Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела —
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.
1941
Елена Михайловна Ширман - та полузабытая советская поэтесса, которую фaшисты заставили раздеться и закопать себя в могилу. А прежде - расстреляли её родителей. Очень люблю такое её стихотворение (оно длинное, но тут самое сильное место)...
В "Комсомольской правде" (кажется, в 1964-ом) были впервые опубликованы стихи и письма. Вслед за публикацей в редакцию пришло письмо: "Прочел в вашей газете стихи и письма Елены Ширман". Потом в редакцию пришел человек — свидетель последних дней поэтессы. Молодой человек, раненый, находился у своих родителей в станице Пролетарской, когда туда пришли фaшисты. Он начал работать в немецкой комендатуре (он отсидел потом, конечно). После расстрела Лены сумел спасти ее дневник.
Дневник тот напечатали в "Комсомольской правде". Свидетель рассказал, как били Лену, а она не закрывала лица. Затем он увидел Лену спустя три недели после ареста: гестаповцы с плетками в руках загоняли людей в машину. Лена загородила отца, все удары приняла на себя. Затем помогла матери подняться в машину, поднялась сама и громко сказала оттуда:
— Не плачьте! Да, нас ведут на расстрел. Все равно придется умереть. Но надо уметь достойно, с достоинством, по-человечески. Не надо плакать. Посмотрите, какой чудесный день, как светит солнце!»
Что о ней вспоминала подруга детства:
«Не так давно ко мне попали письма Лены. Я нашла там строчки: "Было нам тогда по 17 лет. Мы организовали Добродон — общество любителей Дона и стихов. И сразу мне вспомнилось ростовское лето".
Странное дело, ведь и зимы бывали в Ростове, и снежные бураны: заносило трамвайные, железнодорожные пути, а скажешь "Ростов", и в памяти — запах акации, перца, разогретого асфальта, запах ростовского лета.
Общество любителей Дона и стихов — э то была, конечно, выдумка Лены. Чтобы стать членом этого общества, надо было совершить по крайней мере три подвига: переплыть Дон, разжечь костер одной спичкой и прочитать наизусть 10 стихотворений Светлова, Багрицкого и Сельвинского..."
Татьяна Комарова
«Среди самых ярких впечатлений моего детства — две маленькие девочки: одна постарше, другая помладше. Они жили в таинственном, особенном доме, огороженном высоким забором, за которым был вишневый сад. Конечно, я тогда ничего не знала ни о Чехове, ни о вишневом саде. Но все, что было связано с этой семьей, всегда ощущалось, как нечто отличное от той среды, в которой росла я. Однажды одна из девочек — старшая — неожиданно подошла ко мне на улице и сказала:
— Я хочу с вами познакомиться. Меня зовут Аля. Мне очень часто снится девушка Ия с вашим лицом...
Вместе с ней я вошла в их необыкновенный дом. Через большую комнату, стены которой были увешаны разнообразным оружием, она провела меня к себе. Везде стояли заморские безделушки. Девочка объяснила: "Наш папа моряк. Он ездит по всему миру и привозят это на память". У стены — широкая тахта. В пол ввинчены электрические лампочки, посреди комнаты — огромная шкура белого медведя. Мы вышли в вишневый сад.
— Лена-а-а! Лену-у-у! — звала Аля на разные голоса.
Из-за стога сена показалась маленькая девочка с озорными глазами. Она явно сердилась, недовольная тем, что мы нарушили ее уединение. Так в мою жизнь вошли сестры Ширман Лена и Аля, соседки по улице, девочки из далекого ростовского детства».
(из воспоминаний Риты Корн)
Ну и моё любимое стихотворение Елены Михайловны:
Детям
Всё резче графика у глаз,
Всё гуще проседи мазня,
А дочь моя не родилась,
И нету сына у меня.
И голос нежности моей
Жужжит томительно и зло,
Как шмель в оконное стекло
В июльской духоте ночей.
И в темноте проснувшись, вдруг -
Всей грудью чувствовать - вот тут -
Затылка невесомый пух
И детских пальцев теплоту...
А утром - настежь! - окна в сад!
И слушать в гомоне ветвей
Не выдуманных мной детей
Всамделишные голоса.
1940 год
Елена Ширман