Глава 19. Предательство, которого никто не ждал
Эпиграф: «Чекист должен быть верен партии до конца. Но иногда верность одному требует предательства другого». — Из неопубликованных мемуаров сотрудника ОГПУ, 1928 г.
Зинаида Павловна жила теперь не в музее — её временно выселили «в связи с ремонтом», и она сняла комнату в Сверчковом переулке, у бывшего купца, который торговал на Сухаревке папиросами из-под полы. Квартира была старой, с облупившейся лепниной и запахом кошачьей мочи, но Зинаида Павловна чувствовала себя в ней почти как дома — по крайней мере, никто не шарил в её шкафах.
Ямщиков и Петя пришли к ней под вечер, когда уже зажглись фонари. Княгиня встретила их настороженно — в руке держала кочергу, на всякий случай.
— Не стучитесь так громко, — сказала она, пропуская их внутрь. — У меня соседка — стукачка. Передаёт всё участковому.
— Зинаида Павловна, — начал Андрей, садясь на шаткий стул, — у нас есть кое-что для вас. И для истории.
Он вынул из голенища сапога сафьяновую книжку и накладные, положил на стол.
— Вот. Складские документы Шалико и Василия Матвеевича. Там — полная картина контрабанды. И клиенты. Среди них — майор Громов.
Зинаида Павловна взяла книжку дрожащими пальцами, полистала.
— Господи, — прошептала она. — Так вот почему он так рьяно изымал письма. Он не правду спасал, он себя спасал.
— Именно. Теперь у нас есть рычаг. Но хранить это нужно в надёжном месте. Мы с Петей решили — у вас.
— А если Громов дознается?
— Не дознается. Мы единственные, кто знает. Вы сделаете копии, оригиналы спрячете, а копии, скажем, перешлёте в Ленинград, знакомому академику. На всякий случай.
Зинаида Павловна кивнула, убрала бумаги в ридикюль.
— Сделаю, — сказала она. — Только вы, Андрей Петрович, будьте осторожны. Громов не дурак. Если он почует, что вы напали на его след...
— Не почует, — перебил Ямщиков. — Мы заметём следы.
...
И тут в дверь постучали.
Не тихо, а настойчиво, кулаком. Три удара, пауза, ещё три.
Зинаида Павловна побледнела.
— Кто там? — спросила она, не двигаясь с места.
— Милиция, — ответили из-за двери. — Открывайте.
Ямщиков усмехнулся и пошёл открывать сам. Но когда дверь распахнулась, он увидел не милиционера, а Шалико. За спиной грузина стояли двое бойцов в чёрных френчах.
— Здравствуйте, агент, — сказал Шалико без улыбки. — Майор Громов просил вас задержать.
— За что? — спросил Андрей, делая шаг назад.
— За разглашение государственной тайны. За незаконное проникновение в склеп Донского монастыря. За кражу вещественных доказательств. Хотите продолжать?
— Хочу. За то, что мы нашли ваши контрабандные документы? — Ямщиков кивнул на ридикюль Зинаиды Павловны. — Вот они. Там и ваша фамилия, Шалико. И Громова.
Грузин усмехнулся.
— Знаю, — сказал он. — Потому и пришёл. Майор велел изъять документы, а вас доставить на Лубянку.
— Вы предатель, — выдохнул Петя, выходя из-за спины Ямщикова. — Мы же вам верили!
— Я агент ОГПУ, — спокойно ответил Шалико. — Моя работа — внедряться, собирать информацию, сдавать преступников. Вы — преступник, Ямщиков, потому что украли секретные материалы. И вы, княгиня, — соучастница. Так что без глупостей.
Бойцы шагнули вперёд. Ямщиков не стал сопротивляться — наган остался в кобуре, а против троих с оружием его навыки были бесполезны. Зинаида Павловна молча отдала ридикюль. Петя попытался было броситься на грузина, но боец скрутил его и приставил дуло к затылку.
— Не надо, Петя, — сказал Андрей. — Это не наша война.
— Правильно, — кивнул Шалико. — Не ваша. Забирайте обоих. И бабу тоже.
...
Лубянка встретила Ямщикова холодным каменным коридором и запахом карболки. Его обыскали, отобрали наган, удостоверение, папиросы, зажигалку. Потом повели вниз, по винтовой лестнице, и бросили в камеру — маленькую, с цементным полом, нарами и решёткой в потолке вместо окна.
— Располагайтесь, — сказал конвоир, захлопывая дверь.
В камере было темно и сыро. Где-то в углу шуршали крысы. Андрей сел на нары, обхватил голову руками.
Через час — или через три, он не знал — дверь открылась, и в камеру втолкнули Петю. Комсомолец был бледен, но не плакал.
— Петя! — Ямщиков вскочил. — Ты цел?
— Жив, — ответил Пётр, растирая затекшие запястья. — А Зинаиду Павловну... её в другую камеру. Женскую. Сказали, что будут допрашивать.
— Допросы — это хорошо, — мрачно заметил Андрей. — Значит, не расстреляли сразу. Есть надежда.
— Какая надежда? — Петя опустился на нары. — Громов же нас закопает. У него и улики, и власть.
— Не закопает, — Ямщиков выпрямился. — Потому что мы не одни. У нас есть копии. Ты помнишь, что мы сделали копии?
— Какие? Мы же всё отдали Зинаиде Павловне, а у неё отобрали.
— Я оставил одну копию в другом месте. — Андрей понизил голос. — В кабинете Сверчкова, в ящике с надписью «Скифские бабы». Сверчков не читает, что там, а бумаги лежат. Если Громов не найдёт их раньше...
— А если найдёт?
— Тогда, Петя, мы с тобой — покойники. Но я надеюсь на лучшее. Потому что Сверчков — старый слесарь, он не любит, когда трогают его вещи. А Громову в голову не придёт искать в папке со скифскими бабами.
Петя хотел спросить ещё что-то, но дверь снова открылась. На пороге стоял Шалико. Один, без бойцов.
— Выйдите, — сказал он, глядя на Петю. — Мне нужно поговорить с агентом.
— Не выйду, — упрямо сказал Петя.
— Выйдите, иначе я позову конвоиров и вас отведут в карцер. А там крысы кусачие.
Петя посмотрел на Ямщикова. Тот кивнул. Комсомолец нехотя вышел.
Шалико закрыл дверь, присел на корточки напротив Андрея.
— Слушайте, Ямщиков, — сказал он тихо. — У нас мало времени. То, что я сказал там, в квартире, — ложь. Я не предатель. Я работаю на себя. Вернее, на того, кто хочет остановить Громова.
— Кто этот «тот»? — спросил Андрей, не веря ни единому слову.
— Его начальник. Замнаркома. Он узнал, что Громов замешан в контрабанде, и поручил мне собрать доказательства. Ваши бумаги — часть доказательств. Я отобрал их у княгини, но отдал не Громову, а своему человеку. Они уже в надёжном месте.
— Зачем вы тогда нас арестовали?
— Чтобы Громов не заподозрил. Он думает, что вы — в камере, а документы — у него. На самом деле документы уже в Кремле, на столе у замнаркома. Завтра утром Громова арестуют. А вас выпустят.
Ямщиков усмехнулся.
— Красивая сказка, Шалико. Но почему я должен вам верить?
— Потому что у вас нет выбора, — честно ответил грузин. — Если я вру, вы всё равно в камере и ничего не можете изменить. Если я говорю правду — у вас есть шанс выйти. Не велика потеря, правда?
Андрей задумался. В словах Шалико был свой циничный резон.
— А профессор? — спросил он. — Что с ним?
— Профессор у моих людей. Он в безопасности. Его письма отправлены в Академию. Подлинные, не копии. Громов забрал пустую папку. Он не знает.
— Хитро.
— Я учился у лучших. — Шалико встал. — Теперь ждите. Завтра к обеду всё решится. А пока — сидите тихо, не шумите, не привлекайте внимания. У вас здесь есть сосед? В соседней камере?
— Не знаю. А что?
— Он бывший троцкист. Интеллигент. Не вздумайте с ним разговаривать. Троцкисты — это отдельная история, не вашего ума дело.
Шалико вышел, не прощаясь.
...
Ночь тянулась долго. Ямщиков лежал на нарах, считал удары своего сердца и прислушивался к шороху крыс. Петя вернулся через час, молча лёг рядом.
— О чём он говорил? — спросил Петя.
— О надежде, — ответил Андрей. — И о том, что правда иногда побеждает. Правда, не всегда и не сразу.
— А вы верите ему?
— Не знаю, Петя. Но у нас всё равно нет другого выхода, кроме как верить. Или умереть с верой в то, что мы сделали всё правильно.
Они замолчали. Где-то в соседней камере кто-то застонал — то ли от боли, то ли от безнадёжности. Лубянка жила своей ночной жизнью, полной страха и неизвестности.
Ямщиков закрыл глаза и подумал: если завтра его не расстреляют, он обязательно купит пачку хороших папирос. И сгущёнку для Петьки. И новые сапоги — эти уже промокли, пока он сидел в камере на сыром полу.
Глава девятнадцатая закончилась, но история — нет.
Конец девятнадцатой главы.