Едва ли мы ошибемся, предположив, что в массовом историческом сознании дворяне XVI-XVII веков очень похожи на дворян века XIX, живописные образы которых представлены классической литературой. Правда, та же литература обязывает обрядить служилых людей допетровской Руси в долгополое платье, отрастить им бороды и придать необходимую тяжеловесность и домостроевскую "простоту". Но, конечно, различия были на порядок выше. Определены они были всем строем тогдашней жизни, включая и жизнь обыденную, с монотонным повторением событий, которые в однообразности своей уже и не воспринимались как таковые.
Исследователей давно интересовал этот человек повседневности. Не тот, кто был увенчан мономаховым венцом или стоял так близко к трону, что мог нашептывать правителям. О них - монархах, государственных и военных деятелях - известно сравнительно много, Речь же идет о простых исполнителях, тех, кто составлял толпу, изучить которую поодиночке невозможно, а в массе крайне трудно.
В исторической науке замечено, что с движением в глубь эпохи и вниз по общественной лестнице сужаются знания о "среднем человеке". Почти полное отсутствие источников естественно вытекает из самой средневековой жизни, осуждавшей всякое проявление индивидуальности, ненормированного поведения, Быть может, источники "молчат" и именно из-за неумения правильно "спросить" их? И спрашивают ли их о том, что действительно представляло для человека прошлого истинную ценность, часть его жизни? Из этого понимания вовсе не следует, что средневековый человек тотчас раскроет все свои тайны. Но, по крайней мере, пришло ясное сознание того, что нельзя подходить к нему с современными мерками. Это все равно что фомкой ремонтировать часы: наладить нельзя, разбить можно.
Дворянское предназначение
Служба - судьба, предназначение русского дворянина. Средневековая модель общественного устройства в обыденном осмыслении разделяла всех на три, позднее на четыре "великих чина": освященный, служилый, торговый и "земледелательной"1. То была гармония. Чин освященный радел о спасении, чин служилый - о защите, торговый и "земледелательной" - о прокормлении. Ни один не мог обойтись без другого, каждый был нужен всем, и все - каждому. Но эта гармония не означала равенства. Чины освященный и служилый издавна усвоили мысль о своей особой угодности Богу и государю, значительности, недостижимой чинами низшими. Этот взгляд поддерживало правительство. Когда во время Псковского бунта 1650 года в Москве узнали о якобы участии в восстании псковских помещиков, то последним отписали с укоризной: "Ныне ведомо нам учинилось, что вы, забыв… свою породу, пристали к ворам", тогда как отцы и деды всегда служили государю верою и правдою, "головы поклали", за что им была "наша государская милость"2.
Читайте "Родину" в Макс - подписаться
В многочисленных челобитных XVII столетия дворянство без устали жалуется на тяготы службы. Понятно, что жанр челобитья обязывал к стенаниям. Однако челобитчики были не так уж далеки от истины. Служба действительно была чрезвычайно обременительной, в сравнении с ней пребывание в полках или в присутственных местах Ленских и Онегиных показалось бы их предкам приятнейшим времяпрепровождением.
Читайте также:
Как подделывали деньги деды Пушкина, рассказали в Банке России
В первую голову поражают потери. Генеалогические древа московского и городового дворянства - это стволы с часто обрубленными ветвями, обилие имен, так и не давших новых побегов. Дворяне строго следили за этими смертями. Не только чтобы заносить в синодики и поминальники. Смерть в бою - доказательство чести и заслуг рода. Об этом объявляли на смотрах представители и "больших", и "малых" родов. Так, Лукашка Сергеев в 1680 году сказал, что отец и три брата служили по Ярославлю и все "побиты на разных боях". А вот сказка человека "разрядного", М. С. С. Мусина-Пушкина: дядьев и братьев у него побито на службах всего 14 человек3.
Не только погибель подстерегала дворян на службе. Бесчисленные мадригалы убитых дополнялись не менее длинными списками угодивших в "полон". В сказках служилых людей едва ли не каждый четвертый за свою жизнь успел побывать в плену в Литве, Швеции, Крыму или Турции. Иные, как дворянин Назарка Нерстин, были в плену дважды: первый раз после знаменитого Чудновского поражения он томился два года в Крыму, второй раз (опять же в Крыму) Назарка пробыл уже вдвое больше. Оба раза он выбрался "собою, а не выкупом", то есть, вероятнее всего, бежал, что ставилось в заслугу - государству не приходилось тратиться на выкуп4.
Читайте также:
Ограбление стольника Пушкина. Уникальные документы из истории села Болдина
В архивах нередки настоящие дворянские Одиссеи - с восстаниями, погонями и жаркими схватками. Преобладал, впрочем, вполне прозаический выход с выкупом, обменом или освобождением в связи с подписанием очередного мира. Но рассказать о своих злоключениях могли лишь те, кто вернулся. Можно лишь догадываться, скольким в XVI XVII веках так и пришлось пропасть на чужбине, умереть за веслом, на виноградниках, "побасурманиться", навечно остаться рабом. Внутренняя готовность к резкой перемене в судьбе, когда "сегодня живы, завтра мертвы", становилась отличительной чертой целого сословия и удивляет даже на фоне особого восприятия жизни и смерти, свойственного средневековью. Здесь, по-видимому, и следует искать один из истоков долготерпения как черты национального характера, вполне присущей среди прочих и российскому дворянству.
Служба носила пожизненный характер. Служебная лямка, которую тянул дворянин в продолжение 40-50 и более лет, не редкость. Скинуть ее можно было разве что по болезни, счастливой ране, дряхлости. Стар, увечен, "одним глазом зги не вижу и другим чють вижу и служить тебе, великий государь, в мочь не стало" так нередко писали челобитчики5. При этом в допетровской Руси дворяне и не помышляли об ограничении сроков службы, тем более об освобождении от нее всего дворянского сословия. Это не случайно. Необходим был сначала решительный, Петром совершенный разрыв службы с по- земельным пожалованием, а затем дворянское осознание своего сословия не просто как первого, а первенствующего, благородного, привилегированного. Для последнего потребовалось еще несколько десятилетий и кратковременное правление Петра III с его Манифестом о вольности дворянской 1762 года.
В Московском царстве помещики и вотчинники протестовали против чрезмерных служебных тягот по преимуществу… ногами. Неявка и бегство со службы, так называемое "неетство", носило хронический характер и пагубно отражалось на итогах военных кампаний, Вообще же, считаясь с официально нормированной моделью "радетельной службы", дворяне не упускали случая "полегчить" ее. Прозаический идеал службы хорошо отражен в поговор- ках-присказках, несомненно родившихся в среде служилых людей: "Дай Бог государю послужить, сабли не вынимая", "Дай Бог рану легкую"…
Они сражались и умирали за царя и православную веру - мог ли кто-то превзойти или оспорить (за исключением духовенства) столь видимую пользу? Еще пребывая в рамках родового представления о чести ("…за кровь и раны и полоное терпение родителей моих", как писали они в челобитных), служилые люди заставляли правительство считаться с ними. При этом служба оказывалась для них законным основанием, в том числе и нравственным, для предъявления требований. Не случайно все дворянские челобитные сопровождались по форме стереотипной, а по существу очень показательной фразой относительно того, что отказ выполнить их чаяния приведет к разрушению службы, а с ней и самого православного царства.
Кто служит, тот тужит
Дворянские воздыхания по поводу тягот службы продолжались и в мирное время. Постоянная угроза, исходящая от Орды, а затем от ее осколков, побуждала власти с ранней весной выдвигать на южные границы полки. Со второй половины XVI столетия главную угрозу стало представлять Крымское царство. Никакие договоры и "шерствования" не давали гарантий безопасности. Военные походы были важнейшей статьей дохода всех слоев населения Крыма, начиная с татарских князей и мурз и кончая "черными улусными людьми". Потому почти ежегодно по степным шляхам крались разбойничьи отряды в надежде пограбить и увести в плен. Но особенно была опасна "большая татарская война", когда военные действия обретали масштабный характер.
На протяжении столетий русская тактика строилась на том, чтобы не допустить прорыва крымских и ногайских отрядов во внутренние уезды, перехватить и повернуть их назад, а в случае неудачи отбить "полон" при возвращении противника. Это и заставляло выстраивать полки на наиболее вероятных путях движения татарских отрядов. Стратегия была тяжеловесной, растратной и обременительной для государства и ратного чина, который почти ежегодно, собрав "служилый припас и снасти", отправлялся на юг. Но иного выхода просто не было. Хотя бы потому, что на своих низкорослых, худых лошадях провинциальные служилые люди не могли долго преследовать летевшего, как птица, степняка.
Сроки службы также определял противник. Взошла в степи трава - жди непрошеного гостя, пожухла, побита зелень первым заморозком - отступила и опасность. Съезды в полки начинались в мае, иногда даже в апреле; распускали служилых поздней осенью. С учетом же частых войн служилый человек был скорее гостем, чем хозяином своего поместья или вотчины. Отсюда и частые жалобы, и стенания, подобные тем, что озвучили в 1664 году дворяне-челобитчики, беспрестанно воюющие с начала войны за Украину: служим 11 лет "безпрестани, зимо и лето", домой заглядывали на 2-3 дня, "а иные наша братья поворочены с дороги назад и в домишках своих не бывали". Но особенно изматывали зимние кампании, из которых нередко возвращались "с великой нужею - безлюдны, безконны, беззапасны"6.
В мирное время местом службы оказывались южные города - Тула, Ливны, Белгород. Служилые люди на несколько месяцев буквально заполоняли здешние дворы. Тесно, шумно, драчливо. Дворы, а то и сами города часто горели, и воеводы строго следили, чтобы ратные люди в такой тесноте "огней не клали и с лучами ввечеру не ходили".
Случалось, что неприятель не приходил и служилые люди даже сабли не обнажали. В таких случаях в руках дворянина вместо клинка вполне могла оказаться лопата - правительство принималось ремонтировать или строить новые засечные черты. В 1646 году перед воеводским шатром князя Н. И. Одоевского близ Белгорода был выставлен образец рва и вала с тыном. Увидев его и узнав, сколько придется перекидать в степи земли, дворяне и дети боярские "ужаснулись". Тем не менее "валовое дело" было поставлено в обязанность дворян. Правда, имущие могли выставить вместо себя холопов-пос- луживцев, крестьян. Но маломощные служилые люди принуждены были мозолить собственные ладони, подобно Афонке Пущину, служилому человеку из Ржева-Володимера, который "земляной вал делал и ров копал своими руками против пожалованных вровень", за что и просил придачи к окладу"7. Конечно, трудно представить за таким мужицким делом дворян XIX столетия. Но двумя веками ранее в этом не было ничего необычного.
Читайте также:
Почему ганзейским купцам запрещали играть в кости на Руси, объяснил историк
В дворянских архивах сохранились редкие письма, пришедшие с оказией со службы домой и из дома на службу. Они лаконичны и бесхитростны. Пишут о том, что волнует: все ли живы, все ли в порядке в хозяйстве, посланы ли припасы? В 1645 году дмитриевскому помещику Панфилию Салтыкову брат Тимофей пишет в Курск: "В своей кручине жив… а женишко и дети по греху моему потому же число все залежали"; с братом Харитоном же изза немочи плохо: "…чаю, пострижем ево вскоре". В том же письме просит, как "понесет служба домой", засхать с племянниками Спасу помолиться и брата Харитона навестить, "пока застанешь". Велено передать соседям дворянам, что у них дома все здоровы. В другом письме борисоглебский поп Мартын, должно быть занятый обучением сына Панфилия, сообщил, что прочел с ним азбуку и "часовник" малый часослов. Отец, по-видимому, попу не очень доверял и велел отдать сына на учение какому-то Ивану, чем обидел Мартына: "И што Иван лутчи меня и гораздее умеет буквам и в том, государь, твоя воля и ты, государь, пожалуй, что ни есть азбук от трех, а мы было то ж хотели учить для твоего жалованя и раденя во всем потом"8.
…При всей своей тяжести пожизненная служба воспринималась как норма, Так служили испокон веков, от колена к колену, Иностранцы, сталкиваясь с русскими ратными людьми, поражались их выносливости, долготерпению и неприхотливости. Характерные черты великоруса, которые обыкновенно связываются с крестьянином, на самом деле вполне применимы и к дворянину. Служба выковывала из них людей воистину железных. Вряд ли Петру удалось бы осуществить свои реформы с возносившим его екатерининским дворянством, донельзя "изнеженным" и "подпорченным" вольностями. Когда же правнук императора Павел I попытался заставить благородное сословие служить по полной программе, то есть так, как в начале столетия, он столкнулся с непониманием и отчуждением. И все через четыре с небольшим года закончилось прозаической удавкой из офицерского шарфа на птичьей шее императора.
Читайте также:
Указ о единонаследии: зачем Петр I уравнял в правах дворян и бояр
"Ваша служба в забвеньи не будет"
Необычайная выносливость и неприхотливость русского дворянства в немалой степени проистекали из большой… бедности. Связь между государевым жалованьем и службой никогда в жизни не реализовывалась сразу, полно и до конца. Склонный к морализаторству царь Алексей Михайлович мог сколько угодно требовать "службы всем сердцем", обещая дворянам, что "ваша служба у него, великого государя, в забвеньи не будет", Но средств для дворян, особенно в провинции, постоянно не хватало. Вовсе не редкость челобитная жильца Петра Перфильева, который после 16 лет службы, когда он в измене не был, "нигде лести не сказал, а искал истины, а по ся место на мне, холопе твоем, двадцать пять ран", не имел ни единой четверти поместной земли.
Проблема жалованья помещиков была хронической, вызывающей у правительства повседневную головную боль. Существовал огромный разрыв между положенным количеством земли, так называемым "окладом", и реальным владением, "дачей", которая с большим трудом обеспечивала службу рядового помещика и его людей.
Но уже в XVII веке дворянина заботили не столько размеры поместья, сколько число крестьянских дворов в нем. "Мне земли не надобно, мне крестьяне надобны", - наставлял своих приказчиков стольник А. Безобразов, этот истинный Собакевич XVII столетия.
В дворянской среде началась отчаянная борьба за обладание крестьянами. Далеко не все служилые люди имели шансы устоять в ней. Крестьян смани- вали, вывозили, не говоря уже о просто прозаических побегах, совершенных самими земледельцами. "Не осталось кому и ворота затворить, и избу обогреть", - жаловались по возвращении со службы в опустевшие деревни помещики.
Сотни провинциальных дворян и детей боярских принуждены были причислять себя к пустопоместным и малопоместным. "Крестьян ни единого человека, служить невмочь"9, - дружно стонали челобитчики.
Помещик, идущий за сохой в поле, вовсе не редкость для допетровской Руси. "А мы, государь, людишка бедныя, крестьян и людишек нет и что, государь, в поле насеем хлеба и то у нас на поле, как живем на твоей государевой службе пропадает"10, - сетовали, к примеру, новоторжские помещики. Жизнь для многих подтверждала горькую присказку: "Иному служба - мать, иному - мачеха".
Читайте также:
Экономика заложников: что стало с русским боярством в результате ордынского ига
Бедность побуждала к постоянному поиску выхода. Один из них - похолопиться за состоятельного, знатного человека. Предки Ленских и Онегиных, вопреки нашим представлениям, что холопство нечто ужасное, последняя степень падения, имели на этот счет иное мнение. Холоп холопу рознь. Холопы из дворян занимали достаточно высокое положение, отправляясь с хозяином на службу в качестве послу- живцев или занимая должности управителей в вотчинах. Рядовая служилая "братия" охотно бы променяла свою дворянскую "волю" на холопью сытую неволю. Однако из-за нехватки холопьих "мест" им чаще всего приходилось реализовывать здоровое чувство зависти и требовать возвращения похолопив- шихся дворян назад в службу. Правительство охотно откликалось на подобный зов: в самом деле, если все похолопятся, кто тогда останется в полках? В XVI- XVII веках периодически появлялись указы о возвращении холопов-дворян в службу со строгим внушением: "…а за то, что они, утая свое верстанье, не хотя государевы службы служить, и учнут у кого служить во дворе, велено делать наказанье, бить батоги нещадно".
Конечно, общественное положение любого холопа было неизмеримо ниже положения служилого человека. Самый последний беспоместный сынишко боярский не упускал случая покуражиться и выказать свое превосходство над низшими чинами. На фоне вопиющей бедности, когда многим помещикам впору было кормиться Христовым именем, подобное поведение нередко вызывало смех. Не случайно один из объектов насмешек того времени - вознесшийся дворянин.
- Вначале 8 дворов крестьянских
- промеж Лебедяни, на старой Рязани,
- не доезжая Казани, где пьяных вязали,
- меж неба и земли, поверх лесу и воды.
- Да 8 дворов бобыльских,
- в них полтора человека с четвертью…
так начинается раешная "Роспись о приданом" с исчислением "невиданного" богатства, отдаваемого безымянным помещиком "жениху Тимошке". В "Росписи" представлено "солидное" хоромное строение: "Два столба в землю вбиты, третьим покрыты", ломившиеся от "изобилия" амбары с "тараканьями полтями" и "кадушками соленых лягушек", кошки "дойные" и прочее, всего "на 300 пусто, на 500 ни кола"11.
Совершенно недостаточным было и денежное жалованье, которое обыкновенно давалось для подъема на службу. Обычно жалованье городового дворянина колебалось между 5 и 12 рублями. Впрочем, и эту сумму они не получали сполна - давалась только часть от нее, чаще всего по случаю предстоящей войны. Если соотнести цены XVII века на лошадь (в среднем от 2 до 4 рублей) и оружие (сабель- ная полоса - полтора-три рубля), то едва ли стоит удивляться пестроте дворянского вооружения. Копье, саадак, рогатина и "прародительская броня" не были редкостью и в послесмутной России.
Жизнь на службе
Сборы на службу начинались еще зимой. Известно: как соберешься - так и прослужишь. Другой вопрос: было бы что собрать. Прежде всего полагалось позаботиться о пропитании и "служебной снасти". Продуктов старались везти с собой как можно больше, поскольку на службе покупать приходилось все втридорога, да и не всегда можно было что-то купить. Помещичьи стенания относительно дороговизны - тема для правительства хоть и привычная, но заставляющая всерьез призадуматься: с голодными не повоюешь. В Соборном уложении 1649 года были даже статьи, впрочем бесполезные, против любителей поживиться на бедственном положении служилого люда.
Побеги со службы от бескормицы были обычаем. В своих повинных провинившиеся обыкновенно оправдывались тем, что "запасенко" они проели, платьем ободрались, "обеднели и оскудали и одолжа- ли… и не потерпя голоду, побрели до дому за новыми запасами".
Конечно, далеко не всегда служба оборачивалась разорением помещика. Война на чужой территории сопровождалась захватом пленных и грабежами, от которых ратных людей удержать было чрезвычайно трудно. Даже во время войн на Украине и в Белоруссии, преподнесенных официальной идеологией как освобождение православных, правительству не удавалось подавить хищнические инстинкты дворян и воевод. Современники писали о вереницах телег с насильно плененными людьми и скарбом, где было все - от колоколов до книг "литовской печати".
Однако картина резко менялась, когда военные действия складывались неудачно. Все потери тщательно фиксировались и потом предъявлялись властям, подобно тому, как это делал знакомый уже нам Салтыков, у которого в походах убито "4 человека людишек и 8 лошадей"12.
Служба была неплохим поводом добиться от правительства новых уступок. Зимой дворяне и дети боярские, приборные люди толпами сходились на воеводские дворы с просьбой "укурить винца" и "сварить пива для государевы службы". Правительство, строго охранявшее свою монополию на продажу "хмельного зелья", такое обоснование принимало и разрешение давало. Собственное "винцо", в отличие от казенного, было много дешевле. Для службы же оно было просто необходимо, подкрепляя и обогревая ратного человека.
"Питье" приносило полковым воеводам массу хлопот, особенно если служба сводилась лишь к бесполезному топтанию на месте. Военного обучения не было, и, предоставленные сами себе, служилые люди проводили время каждый на свой лад. Многие бражничали, впрочем, не только на службе, но и дома, доходя до полного разорения. Об одном таком помещике его родичи писали, что он "в браге своего ума рушился". "Разрушение" же ума челобитчики видели в том, что тот крестьян "по своим ма- лоумным записям роздал разным помещикам". "А не пьян он, Федор, не бывают ни часу"", - сообщали род- ственники-сослуживцы про другого любителя зелья.
Процветали и азартные игры. Играли на все, включая вотчины. Словом, прадеды вымышленных и реальных кутил XIX столетия вели себя так же, как и их образованные потомки. Разве только вместо карт бросались ветхозаветные кости (процветала игра в зернь) и играли не в залах дворянских клубов и собраний, а в неказистых избах.
Читайте также:
Правительство беспокоилось лишь об одном - как бы зарвавшийся игрок в азарте не "порушил службу". По челобитью родичей учреждалось нечто вроде опеки. В 1639 году Никифор Леватов продал вотчину и все деньги проиграл "да сверх тово многой долг на себя наиграл". Родственники поспешили с жалобой в Разрядный приказ, и в сентябре 1640 года по государеву указу велено было дать поруку на Никифора "зернью не играть, и никаким воровством не промышлять, и не бражничать"14.
Но не только пьянство и игра занимали провинциальных людей во время служебных съездов. Полковая служба давала помещикам прекрасную возможность потолковать относительно своих нужд и того, как с ними считались в верхах. В 1641 году арзамасский помещик Иван Чуфаров говорил: "Сидел де царь Борис и нас не жаловал, ино де того не стало, а был де и мудр"15. И дата разговора, и намек на правителя (а намекали на первого Романова, царя, как можно понять со слов Чуфарова, вовсе не "муд- рова") не случайны. В продолжении всего царствования Михаила Федоровича помещики требовали введения бессрочной крестьянской крепости, получая в ответ лишь удлинение "урочных лет". Очередное челобитье как раз и было подано в 1641 году: правительство продлило срок сыска беглых еще на год, с 9 до 10 лет, что и было прокомментировано помещиком с затаенной угрозой: кто нас не жалует, тот не усидит!
Полковые съезды своим многолюдством прибавляли провинциальному служилому люду немалую толику храбрости. То, о чем говорили в узком кругу полушепотом, с оглядкой, произносилось здесь во весь голос. И властям, столкнувшимся с возбужденными помещиками, к тому же вооруженными, сбитыми в дворянские сотни, трудно было игнорировать их требования. Съезды нередко заканчивались появлением в столице городовых челобитчиков-дворян и ответными шагами правительства, чаще всего половинчатыми, но тем не менее шагами.
Лимитчики XVII века
Средневековый человек почти не имел "внутреннего пространства". Применительно к нашим героям это, в частности, значило, что многое в их поступках определяла окружающая "среда" - родные, род, служилый "город". Они придавали прочность, устойчивость жизни. Личность оказывалась скованной. Тысячи вещей вовсе неусловного свойства довлели над ней. Человек средневековья, как никто другой, тяготел к стабильности, к повторению форм и порядка вещей. Для него это была норма, стиль жизни, привычная среда обитания. В чести было соблюдение надлежащего поведения, доброй старины. Новое, лишенное авторитета старины, которая сама по себе бесспорна и самоценна, пугало.
Существенная черта поведения - четкое представление каждого о своем месте в обществе. Следует быть тем, кем положено быть или хотя бы предначертано стать в узких рамках положенного "чина". Иерархичность служилого чина выражалась в целой системе состояний, престижей, прав и обязанностей, пускай юридически нечетко оформленных. Огромная доля принадлежала здесь трудноуловимой традиции, обычаю, привычке. Но и традиция, и право, моделируя образ поведения, создавали в конечном счете систему этико-правовых норм и привилегий. Борьба за привилегии на деле означала борьбу за возможность подключиться к известному статусу.
В XVII столетии городовое дворянство страстно вожделело обрести статус московского дворянина. Его жалованье казалось предпочтительнее, служба почетнее и легче, положение много завиднее. Но как проникнуть в московский список, предназначенный для "московских чинов" и их детей? Городовое дворянство кус за кусом, "небольно" и почти незаметно отламывало и присваивало себе права московского дворянства, Происходило это под лозунгом достижения "равного суда и росправы" для всех, то есть только для дворян и детей боярских.
Существовал еще один путь повышения статуса: к концу службы добиться записи в московский список, мотивируя это требование всеми перенесенными тяготами и ранами. Раз угодивши в него, дворянин тянул за собой детей и родственников, стартовые возможности которых оказывались уже существенно выше. "Китайские стены", возведенные между служилыми чинами, уменьшались и разрушались. Это явление, казалось бы вовсе не значимое для событийной истории, на самом деле имело колоссальные последствия. Разрозненное, расчлененное на слои, группы, чины, дворянство сбивалось в единое сословие, способное в будущем стать главной опорой Российской империи.
Читайте также:
12 стульев Мусина-Пушкина. Необыкновенная судьба обыкновенного вельможи в эпоху "бироновщины"
Консолидация, однако, не истребила всех "родимых пятен" взаимоотношений, унаследованных от прошлых веков. Непоколебимыми остались зависть и ненависть рядового дворянства к аристократии, людям "породным", плотной толпой обволакивающим трон. Дело здесь было не только в том, что из-за них было трудно протолкнуться к высшим должностям: охотников все равно оказывалось всегда много больше. Важнее иное обыденное сознание превращало аристократию в едва ли не главного виновника материальных и иных злоключений рядового помещика. Поговорка "Царь милостив, да милость его проходит сквозь боярское решето", широко распространенная в дворянской среде, удивительным образом перекликалась с народными представлениями, трактовавшими бояр как царских изменников и "неслугов". Но в этом совпадении нет ничего необычайного. И то и другое - "нормальное" монархическое сознание с его антитезой "добрый государь" - "злые слуги".
Различными, однако, были политические последствия. Для народа - бунт, для дворянства - связь с самодержавием. Опираясь на устойчивое неприятие городовым дворянством аристократических притязаний, царизм мог не опасаться ни "Кондиций" XVIII века, ни ограничительных крестоцеловаль- ных записей XVII столетия - все равно торжествовала идея богоданного, всевластного самодержавия. В переводе на домостроевскую мудрость эта политическая линия русского дворянства звучит так: горе тому дому, коим владеет жена, горе царству, коим владеют многие!
- 1. Новосельский А. А. Коллективные дворянские челобитные о сыске беглых крестьян и холопов во второй половине XVII в.//Дворянство и крепостной строй России XVI- XVIII вв. М., 1975. С. 312.
- 2. Цит. по: Тихомиров М. Н. Классовая борьба в России в XVII веке. М., 1969. С. 242.
- 3. РГАДА. Ф. 210. Московский стол. Д. 591. Л. 8, 167.
- 4. Там же. Владимирский стол. Д. 164. Л. 132а-133.
- 5. Там же. Л. 100.
- 6. Там же. Московский стол. Д. 223. Л. 24.
- 7. Там же. Приказной стол. Д. 47. Л. 630.
- 8. ОПИ ГИМ. Ф. 502. Ед. хр. 42. Л. 1, 6, 53.
- 9. РГАДА. Ф. 210. Владимирский стол. Д. 164. Л. 34-38.
- 10. Там же. Столбцы разных столов. Д. 35. Л. 374.
- 11. Демократическая поэзия XVII века. М.-Л., 1962. С. 119-120.
- 12. ОПИ ГИМ. Ф. 502. Д. 4. Л. 11.
- 13. РГАДА. Ф. 210. Приказной стол. Д. 162. Л. 309.
- 14. Русская историческая библиотека. T. X.
- 15. Бахрушин С. В. Научные труды. М., 1954. Т. II. С. 92.
Автор: Игорь Андреев