– Задаток нужен сегодня, наличными, триста тысяч рублей, иначе сделки не будет, – Игорь бросил связку ключей на лакированную поверхность стола.
Металл глухо звякнул. Хозяин квартиры, плотный мужчина в слишком тесной кожаной куртке, шумно задышал, уставившись на Анну. Покупательница, худая женщина с уставшими глазами, судорожно сжала ремешок своей дешевой сумки. На лице Анны отразился тот самый страх, который я видела сотни раз: страх упустить ликвидный объект. Сталинка на Московском проспекте выставлялась по цене глухого «бабушатника» на окраине – четырнадцать миллионов вместо реальных девятнадцати. Чистая продажа. Один взрослый собственник. Срочно.
Я поправила массивный золотой браслет на запястье, чувствуя, как внутри просыпается холодный азарт риелтора по проблемной недвижимости. Глаза зацепились за кривизну стен в прихожей. Высокие трехметровые потолки давили вековым слоем штукатурки. Из коридора тянуло сыростью и дорогим лаком.
– Триста тысяч – нормальный обеспечительный платеж для такого объекта, – спокойно произнесла я, переводя взгляд темно-серых глаз на Игоря. – Но сначала я хочу еще раз осмотреть дальнюю комнату. Там, где вчера сох паркет.
– А чего его смотреть? – Игорь резко дернул подбородком, его пальцы с короткими ногтями забарабанили по столу. – Говорю же, сантехники сверху трубу прорвали, пока тетка в больнице лежала. Вода ушла под пол. Пришлось вызвать мастеров, они заменили ровно один квадратный метр. Свежий дуб, циклевка, лак в три слоя. Радоваться надо, а не копаться.
Мы прошли вглубь квартиры. Запах свежего ремонта здесь буквально сбивал с ног, глуша привычный для старого фонда аромат тлена и пыли. На полу, среди потемневших от времени плашек старого паркета «елочкой», ярким, неестественно желтым пятном горел свежий квадрат. Примерно метр на метр. Идеально ровный. Переход между старым деревом и новым был залит толстым слоем полиуретана.
– Игорь, а когда, вы говорите, ваша тетка скончалась? – спросила я, слегка коснувшись носком туфли свежего стыка.
– В марте. Сердце. Шесть месяцев прошло, я в наследство официально вступил. Вот выписка из ЕГРН, вот паспорт. Что вам еще надо?
– Чистая история – это хорошо, – я улыбнулась уголками губ, вынимая из кармана вибрирующий телефон.
Экран мигал. Звонил мой четырнадцатилетний Максим. Я отошла к окну, сделав вид, что изучаю вид на оживленный проспект.
– Да, Макс, говори быстро.
– Мам, я пробил эту квартиру по закрытым базам скорой и архивным КУСП, – быстрый шепот сына заставил меня подобрать живот. – В марте по этому адресу вызовов не было. Твоя покойная хозяйка, Елизавета Аркадьевна, вообще не умирала в этой больнице. Она числится пропавшей без вести с конца февраля. Заявление подавали соседи, когда из квартиры перестал доноситься телевизор. Дело приостановили. А этот Игорь – ее троюродный племянник из Новгорода, всплыл с завещанием только в мае.
Я медленно повернулась к комнате. Игорь стоял спиной ко мне, что-то доказывая Анне, которая уже доставала из кошелька пятитысячные купюры для задатка. Мужчина активно жестикулировал, и под мышкой его куртки отчетливо проступало темное пятно пота. Наглость, с которой он разыгрывал карту чистой продажи, восхищала и пугала одновременно. Каждая деталь этой квартиры теперь казалась мне оперативной съемкой.
Мой взгляд упал на старинный платяной шкаф, который не успели вывезти. Его дверца была слегка перекошена, а в щели между задней стенкой и обоями белел угол плотной бумаги. Игорь так спешил обновить пол, что забыл проверить старую мебель.
Я подошла ближе, аккуратно засунула два пальца в узкую щель и потянула лист на себя. Это был старый нотариальный договор дарения этой самой квартиры на имя совершенно постороннего человека, составленный за неделю до исчезновения старушки. Но самое жуткое было не это. На оборотной стороне официального бланка с водяными знаками расплывалось огромное, засохшее бурое пятно, намертво склеившее бумагу.
– Вы что там ищете? – раздался за спиной хриплый, сорвавшийся на фальцет голос Игоря.
***
Я медленно опустила руку с зажатым бланком обратно в карман строгого пиджака. Документ скользнул внутрь, шурша об подкладку. Твердая бумага, пропитанная чужой кровью, казалась горячей.
– Ничего не ищу, Игорь, – я обернулась, натянув свою самую профессиональную риелторскую улыбку. – Просто оцениваю состояние мебели. Шкаф добротный, из массива. Если новые хозяева захотят его выбросить, это обойдется им в копеечку. Демонтаж и вывоз крупногабарита в Питере сейчас кусаются.
Игорь шумно выдохнул, но его темно-серые глаза продолжали бегать по комнате, то и дело возвращаясь к злосчастному свежему квадрату на полу. На лбу мужчины выступили мелкие капли пота. Он вытер их рукавом тесной куртки и резко повернулся к Анне.
– В общем так, – его голос снова обрел наглую уверенность. – Либо мы прямо сейчас подписываем соглашение о задатке, и вы отдаете триста тысяч, либо я звоню другим клиентам. Мне скрывать нечего, объект чистый. Люди в очереди стоят за такую цену на Московском.
Анна растерянно посмотрела на меня, ее пальцы продолжали судорожно перебирать пачку купюр. Пятитысячные бумажки шуршали, как осенние листья. Женщина была готова отдать последние сбережения, даже не догадываясь, какое именно «обременение» скрывается под новым лаком.
– Ирина Борисовна, что делать? – тихо спросила она, заглядывая мне в лицо. – Берем? Вариант ведь правда отличный. Максимка мой в школу через дорогу сможет ходить...
Я равнодушно скользнула взглядом по ее потрепанным туфлям и дешевой сумке. Жалость – непозволительная роскошь для риелтора с моим стажем. Ликвидность этой сталинки перекрывала любые моральные дилеммы. Пять миллионов чистой прибыли, если правильно разыграть карты.
– Анна, подождите меня внизу, у парадной, – ледяным тоном скомандовала я. – Мне нужно обсудить с собственником пару технических нюансов по поводу выписки покойной тети. Это займет буквально пять минут.
Покупательница послушно кивнула, спрятала деньги назад в сумку и суетливо направилась к выходу. Дверь захлопнулась, и в пустой огромной квартире воцарилась зловещая, давящая тишина. Было слышно только, как за окном глухо гудит Московский проспект.
Я подошла к лакированному столу, не спеша присела на старый стул и положила ногу на ногу. Мои золотые аксессуары тускло блеснули в полумраке коридора. Игорь остался стоять, напряженно вглядываясь в мое лицо.
– Ну и какие там еще нюансы? – буркнул он, пытаясь сохранить прежний спесивый тон. – Все документы у вас на руках.
– Документы отличные, Игорь. Особенно тот, что лежит у меня в кармане, – я вытащила старый договор дарения с бурым пятном и небрежно бросила его на стол. – И информация от моего человека в органах тоже отличная. Елизавета Аркадьевна не умирала в больнице. Она пропала без вести. В конце февраля. Как раз тогда, когда соседи начали жаловаться на странный шум за стеной.
Игорь резко побледнел. Его лицо приобрело землистый оттенок, а губы задрожали. Он сделал шаг назад, непроизвольно наступив на новенький, светлый квадрат паркета.
– Вы... вы что несете? Какая полиция? – заикаясь, прохрипел он.
– Спокойно, – я подняла руку, призывая его к тишине. – Мне плевать, что случилось с твоей теткой. И плевать, чей именно ДНК въелся в эту бумагу и в бетон под новой дубовой доской. Я риелтор. Меня интересуют только квадратные метры и их реальная стоимость.
– Чего вы хотите? – мужчина сглотнул, его былая наглость испарилась, оставив лишь животный, липкий страх.
– Мы проведем эту сделку. Чистая продажа. Но Анна купит квартиру не за четырнадцать миллионов. В договоре мы укажем девять. Остальные пять миллионов рублей ты отдашь мне. Наличными. Прямо в день подписания у нотариуса, как только она заложит деньги в ячейку. Это плата за мою юридическую «слепоту» и за то, что этот договор дарения случайно сгорит в моем камине.
Игорь смотрел на меня дикими глазами, тяжело и прерывисто дыша. Пружина конфликта сжалась до своего абсолютного предела. В этот момент в моем кармане снова истошно завыл мобильный телефон. Я скользнула пальцем по экрану и замерла от донесшегося из динамика громкого, уверенного голоса Олега.
– Ира, не смей подписывать там ничего! – рявкнул мой гражданский муж. – Мне только что отзвонились из архитектурного надзора района. По этой квартире подан экстренный судебный иск от города. Завтра утром на объект накладывают полный арест и выставляют конвой. Там внизу уже стоит следственная группа с ордером на обыск и вскрытие полов!
***
– Какие еще полы, Ира, о чем ты? – Игорь шагнул ко мне, его тяжелые ботинки заскрипели по старому дубу, но в голосе больше не было наглости.
Я отстранилась, чувствуя, как под каштановыми волосами на шее выступает холодный пот. Медленно убрала мобильник в карман строгого пиджака. Пять миллионов рублей комиссионных, которые только что казались осязаемыми, превратились в пыль. Мой идеальный расчет разбился о глупую торопливость убийцы. Он не успел подчистить концы, а я слишком рано поверила в свою неуязвимость.
– Сделки не будет, Игорь, – тихо сказала я, фиксируя взглядом, как его пальцы судорожно вцепились в края кожаной куртки. – Забирай свои ключи и беги. Если успеешь.
– Ты... ты сама эту бумагу подложила! – закричал он, срываясь на визг. – Нет там ничего под паркетом! Это просто ремонт! Сантехники!
Мужчина заметался по комнате, его безумный взгляд метался от лакированного стола к свежему желтому квадрату на полу. Он внезапно бросился к окну, рванул створку, и в комнату вместе с сырым питерским воздухом ворвался резкий, завывающий звук сирены. К парадной, тяжело переваливаясь через поребрик, подъезжал серый микроавтобус с тонированными стеклами.
Я развернулась и быстрым шагом пошла к выходу, бросив окровавленный договор дарения на столе. Спасать этого ублюдка я не собиралась, но и светиться перед оперативниками риелтору по проблемной недвижимости было не с рук. Возле массивной входной двери я столкнулась с Анной. Покупательница, бледная и растерянная, стояла в тамбуре, прижимая к груди сумку с деньгами.
– Ирина Борисовна, а как же задаток? – пролепетала она, глядя на меня снизу вверх. – Там полиция во дворе... Что происходит?
– Квартира под арестом, Анна, – я жестко перехватила ее за локоть и выпихнула на лестничную клетку, подальше от открытой двери. – Скажи спасибо, что я не дала тебе отдать эти триста тысяч. Беги отсюда и забудь этот адрес.
Жалость к этой женщине? Нет. Просто чистый прагматизм: если бы Анна успела передать наличные, меня бы затаскали по допросам как организатора сделки с заведомо криминальным объектом. Я слишком дорожила своей лицензией и репутацией на рынке, чтобы тонуть из-за чужого мокрого дела.
Спускаясь по крутым ступеням сталинки, я слышала, как наверху, на пятом этаже, глухо загрохотали тяжелые шаги. Спесь с Игоря слетела окончательно. Из квартиры донесся его истошный, визгливый крик, который тут же оборвался коротким металлическим щелчком наручников.
***
Игоря выводили из парадной под руки два крепких оперативника в штатском. Наследник пятикомнатной сталинки больше не походил на уверенного хозяина жизни. Кожаная куртка была расстегнута, воротник рубашки порван, а на бледном, отекшем лице застыла маска серого, удушливого страха.
Мужчина спотыкался о гранитные ступени парадной, его темно-серые глаза бессмысленно бегали по толпе глазеющих соседей. Вся его наглая схема с фальшивым завещанием, быстрой циклевкой паркета и срочной продажей за бесценок лопнула за считанные часы. Он судорожно хватал ртом воздух, понимая, что впереди его ждет не сытая жизнь на проценты от недвижимости, а глухая, сырая камера и долгие годы строгого режима.
Я стояла у своей машины, равнодушно наблюдая, как Игоря заталкивают в глухой отсек микроавтобуса. Рядом следователь аккуратно упаковывал в пластиковый пакет тот самый старый договор дарения с бурым пятном крови Елизаветы Аркадьевны. Улика, которую убийца поленился уничтожить, выставила ему окончательный счет в пересчете на рыночную стоимость человеческой жизни.
***
Я села в салон своего автомобиля, включила обогрев сидений и устало прижалась лбом к холодному кожаному рулю. На запястье привычно поблескивали тяжелые золотые часы, отсчитывая минуты упущенной выгоды. Пять миллионов рублей, которые почти лежали в моем кармане, уплыли вместе с серым микроавтобусом правоохранителей.
В моем бизнесе нет места сантиментам и розовым очкам. За каждым вторым объявлением о «чистой продаже» и «срочном наследстве» скрывается чья-то сломанная жизнь, подлость или тихое насилие. Люди ради прописки мать родную продадут, а тут всего лишь дальняя тетка и девятнадцать миллионов ликвидной площади на Московском проспекте.
Я завела мотор и медленно выехала со двора в бурлящий питерский поток. На моем рабочем планшете уже мигало три новых уведомления о проблемных долях в коммуналках на Васильевском. Бизнес продолжается. Я риелтор, и моя задача – не судить людей, а оценивать их метры. Даже если эти метры густо пропитаны чужой кровью.