Суп пах странно. Не тухлым, нет. Чем-то сладковатым, травяным, будто в кастрюлю бросили горсть аптечных сборов.
Я поставила ложку обратно на стол и посмотрела на свекровь.
– Ешь, остынет, – сказала Валентина Петровна, не оборачиваясь от плиты. Спина прямая, плечи напряжённые. Она помешивала что-то во второй кастрюле и ни разу не глянула в мою сторону.
Мы жили у неё третью неделю. Ремонт в нашей квартире затянулся, и Костя сказал: «Ну мам, ну месяц, ну потерпи». Свекровь потерпела. Но с каждым днём терпение её становилось всё более ощутимым. Оно проявлялось в мелочах: в том, как она переставляла мои тапки от двери к самому порогу, в том, как складывала моё полотенце отдельно от семейных, в том, как произносила моё имя.
– Ли-на, – говорила она, растягивая первый слог, будто пробовала на вкус что-то кислое.
Но суп. Суп был новым уровнем.
– Валентина Петровна, а что вы туда добавили? – спросила я как можно мягче.
– Травы. Полезные. Ешь.
Травы. Полезные. Два слова, и оба звучали как приказ.
За столом нас было четверо. Костя уже доедал свою порцию и не замечал ничего. Он вообще мало что замечал в этом доме, если честно. Жил как в коконе: работа, диван, телефон. А рядом с ним сидела Наташа, его старшая сестра. Золовка моя. Тридцать восемь лет, разведена, живёт с матерью и носит одни и те же серьги с бирюзой каждый день.
Наташа ела суп. Спокойно, размеренно, макая в него кусок белого хлеба. На меня она не смотрела. Мы с ней не то чтобы враждовали, но и подругами не были. Она относилась ко мне как к мебели, которую брат зачем-то притащил в дом.
Я снова понюхала тарелку. Сладковатый запах стал сильнее от пара.
– Я, наверное, не буду, – сказала я. – Живот что-то.
Валентина Петровна наконец обернулась. Посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
– Как хочешь.
И вернулась к плите.
Прошло минут десять. Костя ушёл в комнату, я мыла свою нетронутую тарелку, и тут из-за стола раздался звук. Не крик. Скорее, всхлип. Тихий, сдавленный, будто человек подавился воздухом.
Я обернулась.
Наташа сидела белая как стена. Руки лежали на столе, пальцы вцепились в край скатерти. Ложка валялась на полу.
– Наташ? – я кинулась к ней. – Наташа, что с тобой?
Она не ответила. Глаза были открыты, но смотрела она куда-то мимо меня, в точку на стене. Лоб покрылся мелкими каплями пота.
– Мама! – крикнула я в сторону кухни.
Валентина Петровна вошла. Увидела дочь. И вот тут произошло то, чего я не ожидала.
Она не испугалась.
Ни паники, ни крика, ни «скорую, скорее». Она подошла к Наташе, положила ладонь ей на лоб и сказала тихо, почти шёпотом:
– Ну вот. Началось.
Меня прошиб холодный пот.
– Что началось?! Валентина Петровна, что вы ей дали?!
Она посмотрела на меня так, будто я спросила, какого цвета небо.
– Травы. Я же сказала.
– Какие травы?! Ей плохо!
Наташа вдруг согнулась пополам и застонала. Я схватила телефон.
– Не надо скорую, – резко сказала свекровь. Голос стал жёстким, командным. – Положи телефон.
– Вы с ума сошли?
– Положи. Телефон. Лина.
Она произнесла моё имя иначе. Без растяжки, без кислоты. Коротко. Как пощёчину.
И тут заговорила Наташа.
– Мам… я же просила… не при ней…
Я застыла.
– Просила что?
Следующие полчаса перевернули всё, что я знала об этой семье.
Наташа была беременна. Восемь недель. От мужчины, которого Валентина Петровна терпеть не могла. Женатого, на двадцать лет старше. Наташа хотела оставить ребёнка. Мать хотела, чтобы она «одумалась».
Травы в супе, как выяснилось, были народным средством. Из тех, что бабушки передают шёпотом, а интернет пестрит запросами «помогает или нет». Пижма. Много пижмы.
Наташа знала.
Она знала, что мать добавит. Потому что они это уже обсуждали. Дважды. Наташа отказалась. А Валентина Петровна решила, что мать лучше знает.
Меня затошнило. Не от запаха. От понимания.
– Вы хотели, чтобы я тоже это съела? – спросила я.
Свекровь молчала.
– Валентина Петровна. Вы специально поставили мне ту же тарелку?
Она наконец села. Тяжело, на край стула, будто ноги перестали держать.
– Ты не беременна, – сказала она тихо. – Тебе бы ничего не было. Просто живот поболел бы.
Просто. Живот. Поболел бы.
Я смотрела на эту женщину и не могла вымолвить ни слова. А Наташа плакала, прижимая ладони к животу, и раскачивалась на стуле, как маятник.
Костя появился через пять минут. Вышел из комнаты, увидел мать на стуле, сестру в слезах, меня с телефоном.
– Что случилось?
– Я вызываю скорую, – сказала я. – Твоей сестре плохо.
– Не надо! – одновременно крикнули мать и дочь.
Вот это меня добило. Они были по разные стороны. Хотели разного. Но в одном сходились: чтобы никто не узнал.
Я всё равно вызвала.
Скорая приехала через двадцать минут. Наташу осмотрели, давление оказалось низким, её забрали в больницу на обследование. Она уезжала, не глядя на мать. А Валентина Петровна стояла у окна и смотрела, как машина выруливает со двора.
Костя сидел на кухне и пытался понять, что произошло. Я рассказала. Кратко. Без подробностей. Только суть: твоя мать подсыпала твоей сестре пижму в суп, потому что не хочет внука от «не того» мужчины.
Он долго молчал. Потом сказал:
– Мама бы так не сделала.
И ушёл курить на балкон.
Мы съехали на следующий день. Ремонт был не закончен, в квартире пахло краской, на полу лежала плёнка. Но мне было всё равно.
На прощание Валентина Петровна протянула мне пакет.
– Пирожки. С капустой. Твои любимые.
Я посмотрела на пакет. Потом на неё.
– Спасибо, – сказала я. И не взяла.
Она поджала губы. Ничего не сказала. Закрыла дверь.
Наташу выписали через три дня. С ребёнком всё было в порядке. Пижма в той концентрации не нанесла серьёзного вреда, но врач сказал, что если бы порция была больше или если бы Наташа не была от природы здоровой… Он не договорил. Но мы обе поняли.
Наташа мне позвонила сама. Первый раз за три года нашего знакомства.
– Спасибо, что вызвала скорую, – сказала она.
– Ты могла бы мне рассказать раньше.
– Могла, – согласилась она. – Но ты ведь чужая.
Чужая. Три года в семье, и я чужая.
А потом она добавила:
– Была чужая.
И положила трубку.
Прошло четыре месяца. Наташа на двадцатой неделе, живот уже видно. С тем мужчиной она рассталась сама, без маминых трав и уговоров. Просто поняла, что не хочет такого отца для своего ребёнка. Это было её решение. Не Валентины Петровны.
Свекровь мы видим редко. Костя звонит ей по воскресеньям. Разговор длится три минуты. Она спрашивает про погоду. Он отвечает.
А я иногда думаю про тот суп. Про сладковатый запах, от которого я инстинктивно отодвинула тарелку. Про то, что если бы я его съела, ничего бы не узнала. Наташа промолчала бы. Валентина Петровна повторила бы попытку. И кто знает, чем бы всё закончилось.
На кухне у нас теперь стоит маленький горшок с мятой. Я сама её выращиваю. И когда от неё идёт запах, свежий, чистый, без примесей, я каждый раз думаю: вот так должны пахнуть травы. Только так.