Юра пил неделю. Не запой — философский поиск. Он хотел понять, почему совесть молчит, когда деньги падают с неба. А деньги падали. Удалёнка, фриланс, заявки от ФГУПов — всё шло как по маслу. Но внутри было пусто.
Он пил, чтобы заглушить мысли. Потому что мысли были громкими. Слишком громкими для одного человека.
Он курил. Много. Сигареты лежали повсюду — на столе, на подоконнике, в карманах. Пепел осыпался на клавиатуру. Это была вторая привычка. Не самая полезная. Но честная.
Он думал о стране. О том, куда катятся дела. О чиновниках. О законах, которые плодятся быстрее, чем Бешеный принтер успевает их печатать.
Он думал о малоимущих. О пенсионерах, у которых пенсия меньше, чем стоимость пачки сигарет. О тех, кто стоит в очереди за хлебом, пока блогеры танцуют в особняках.
Он переводил деньги. Анонимно. Не для налоговой. Не для отчёта. Для себя. Чтобы знать, что хоть одна кошка сыта. Хоть одна старушка обогрета. Хоть один ребёнок накормлен.
Он не рассказывал об этом. Ни друзьям. Ни Гоголю. Ни цыганам. Потому что это было его личное. Не для песен. Просто — поступки.
А алкоголь помогал снизить громкость. Чтобы мысли не оглушали. Чтобы можно было уснуть. Чтобы утром проснуться и снова работать. Зарабатывать. Переводить.
Сигареты — зажигалка — щелчок — выдох. Это был ритуал. Пауза между «надо» и «не хочу».
---
Видение
Юра сидел на кухне, курил, смотрел в потолок. Пепельница была полна. Телефон молчал. Агент спал.
Вдруг воздух стал плотным. Как перед грозой. Или перед вызовом к начальнику.
Из ниоткуда появился ОН. Сначала — не пойми кто. Вроде бы Чехов. Антон Павлович. В пенсне, с бородкой, с тростью. Интеллигентный, спокойный, чуть уставший.
— Здравствуйте, Юрий, — сказал он тихо.
Юра опешил. Он не был готов к такому гостю. Сигарета выпала из пальцев.
— Вы… вы кто?
— Совесть твоя. Принявшая образ классика.
— Чехов? — переспросил Юра, вглядываясь.
— Нет. Я Гоголь. Николай Васильевич.
— А почему выглядите как Чехов?
Гость вздохнул. Поправил пенсне.
— Ну, я не могу это объяснить. Сейчас поправлю…
И начал изменяться. Не резко. Медленно. Как картинка в учебнике, которая вдруг ожила. Бородка стала гуще. Пенсне съехало набок. Взгляд — из усталого превратился в острый, колючий, почти безумный.
Пальцы, сжимавшие трость, унизались перстнями. Из кармана пиджака выглянул не носовой платок, а крысиный хвост. За спиной кто-то захохотал — басом, по-гоголевски.
Юра отшатнулся.
— Что происходит?
— А теперь — поговорим, — сказал Гоголь голосом, от которого холодеет в спине. — Без паники. Без криков. Как классик с классиком. Только ты — не классик. Ты — человек, который забыл, что такое совесть.
Юра закурил новую. Руки дрожали. Но он сдержался.
— Почему ты не пришёл сразу?
— А ты бы испугался, — ответил Гоголь, поправляя пенсне. — Чехов — он безопасный. Он про «Вишнёвый сад». А я — про «Вий». И про Паночку, которая померла, но не успокоилась. И про вурдалаков. Куда ж без них.
Юра открыл холодильник. Не за едой. За сигаретами. Они лежали на полке, между банкой солёных огурцов и початком кукурузы.
— Зачем ты кладёшь сигареты в холодильник? — спросил Гоголь, заглядывая через плечо.
— Чтобы дольше не сохли, — ответил Юра, доставая пачку.
— Это нелепо.
— Зато работает.
Он оторвал целлофан. Щелчок зажигалки. Выдох.
— Я однажды положил телефон в холодильник, — сказал Юра. — И полдня искал.
— Нашёл?
— Нет. Позвонил с работы. Услышал звонок из холодильника. Думал, глюки.
— А это были не глюки?
— Это была рассеянность. Или усталость. Или привычка. Не помню. Но сигареты с тех пор храню только там.
Гоголь покачал головой.
— У тебя, Юрий, не голова, а тараканий забег.
— Зато совесть на месте, — Юра затянулся. — Даже если я её иногда забываю в холодильнике.
Они говорили о деньгах. О свободе. О привычке работать, чтобы работать. Зарабатывать, чтобы зарабатывать. Копить, чтобы копить.
— Ты не свободен от себя, — сказал Гоголь. — От своих тараканов. От привычки думать, что денег мало. От страха, что всё кончится.
— И что делать?
— Вспомнить, чего ты хотел до того, как начал зарабатывать. Не для отчёта. Для себя.
Юра затянулся. Потушил сигарету о край пепельницы. Не ответил.
Гоголь растворился в зеркале. Но обещал вернуться.
Маяковский.
Иногда вместо Гоголя захаживал Маяковский. Юра его не очень любил. Владимир своим тяжёлым слогом клял Юрину привычку.
Однажды он заявился и, не здороваясь, выдал лесенкой:
Алкоголь!
Ты, Юрий, не дозу — компот!
Где точность? Где расчёт?
Где график поминутный, как устав?
Ты пьёшь —
а совесть прячется в салат оливье,
жирный, склизкий, как твоя привычка.
Не выйдет, брат, залить тоску враньём.
Очнись.
В пепельнице — горы.
В груди — привычка.
А совесть, она, брат, не пропивается ни с кем.
Юра промолчал. Закурил новую. Маяковский скривился, но не ушёл. Сел напротив. Смотрел, как тлеет сигарета.
— Куришь много, — сказал он уже без стихов.
— Знаю. Но это лучше, чем пить без меры.
— Спорно.
— Но честно.
Маяковский хмыкнул. И растворился.
Однажды разговор зашёл слишком далеко. Маяковский указывал на недостатки. Юра протестовал. Громко. Резко.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Я — голос твоей совести.
— Ты — голос моих тараканов!
Маяковский встал, прошёлся по кухне. Юра вскочил следом.
— У тебя нет ни страсти, ни огня! — кричал Владимир. — Ты — амеба!
— А ты — хам! — крикнул Юра.
А потом замолчал. Вспомнил стих. Тот самый. Про лошадь.
Он начал громко. Почти криком. Перекрикивая Маяковского. Перекрикивая свою совесть.
«Лошадь упала.
Лошадь плакала.
Лошадь била копытом в асфальт.
А люди шли мимо.
А люди не видели.
А люди боялись, что лошадь — это их вина.
Я видел.
Я плакал.
Я не прошёл мимо.
Я перевёл деньги.
Анонимно.
Не для отчёта.
Для лошади.
Которая – тоже человек.
Которую – ты, Владимир,
не заметил бы.
Потому что ты поэт.
А я – просто тот, кто помнит.»
Тишина. Маяковский смотрел долго. Потом сел. Достал папиросу.
— Ладно, — сказал он. — Ты не амеба. Ты — лошадь. Которая не упала.
Сублимация.
Цыганский хор приходил не тогда, когда Юра пил. Он приходил, когда Юра затихал. Когда сигарета догорала, а мысли застывали.
Это была не совесть. Это была творческая душа. Яркая, громкая, суетная. Иногда — не очень продуктивная. Но всегда живая.
Сначала он боялся. Потом попросил петь русский народный фольклор. И подружился.
Особенно душевно пел Михай Будулай. С хрипотцой. С надрывом.
Юра плакал. Впервые за много лет.
— Ты чего? — спросил Гоголь из зеркала.
— Пою, — ответил Юра.
— Это не ты поёшь. Это твоя душа.
— И это — счастье?
— Это — момент. Когда перестаёшь бояться самого себя.
Цыгане пели до утра. Юра уснул под «Степь да степь кругом».
Посредник
Юра докурил, потушил окурок и уставился в потолок.
«Что это? Допился до чертиков? Или нашёл дверку в иное измерение? Или просто — очередная пьяная фантазия?»
Гоголь — настоящий. Маяковский — настоящий. Цыгане — тем более. А зависимости — нет.
«Генетика. Или благословение. Или проклятие. Или просто так».
Юра скучал. Не по выпивке. По общению.
«Приходи. Я не буду спрашивать, кто ты. Просто посидим. Помолчим».
Тишина.
Юра закурил новую сигарету.
«Скучаю. По Гоголю».
И услышал шаги. Из коридора. Медленные. С тростью.
Как обрести душевный покой? А может, уйти в монахи?
А что будет, если зарабатывать триста тысяч в месяц? Мне станет комфортно?
А если перестать пить? А если бросить курить? А если перевести все деньги в фонд бездомных животных и уехать в деревню?
Мыслемешалка работала постоянно. С утра до ночи. Ночью — во сне. Даже когда Юра разговаривал с Гоголем, внутри продолжался этот бесконечный, утомительный, бесполезный бег.
Он знал только один способ всё это заглушить.
Не избавиться. Не выключить. Не починить.
Заглушить. На время.
Алкоголь. Сигареты. Работа до изнеможения.
И только когда зажигалка щёлкала в третий раз за час, а в пепельнице уже не оставалось места — наступала тишина.
Короткая. Хрупкая. Как целлофан на новой пачке.
Юра выдыхал дым. Смотрел в потолок.
«Может, завтра», — думал он.
Завтра не наступало. Но мыслемешалка продолжала работать.
Новая пачка.
Юра проспал сутки. Проснулся от того, что телефон разрывался. Заявки, сообщения, требования, Агент с бутылочкой на экране.
Он выключил телефон. Открыл холодильник. Достал пачку сигарет. Новую. Целлофан хрустнул.
— Вот, — сказал он. — Гоголь ушёл. Маяковский отчитался. Цыгане спели. Совесть притихла. Что дальше?
Никто не ответил.
Он сам себе ответил. Включил ноутбук. Закрыл старые заявки. Выпил чай. Выключил ноутбук. Пошёл прогуляться. Стояла прекрасная погода.
Вернувшись домой Юра открыл ноутбук. Написал письмо в фонд помощи бездомным животным. Перевёл половину своего сбережения.
«Вот оно, счастье. Не в деньгах. В тишине. В сигарете на двоих. В том, что я могу выбрать. И не боюсь».
Он научился дозировать алкоголь. Точно. Чтобы вызывать нужные видения. Но не для того, чтобы забыться. А для того, чтобы услышать.
Сигарет он не бросал.
А совесть — никуда не делась. Просто перестала кричать. Потому что её услышали.