Галина увидела его фамилию в реестре в четверг, без десяти два. Обеденный перерыв ещё не начался, и она листала входящие заявления просто по привычке, проверяя нумерацию.
Козлов А.В. Дарение недвижимого имущества.
Она не сразу поняла. Козловых в районе было много. Но инициалы кольнули, и она открыла карточку.
Андрей Викторович Козлов, 1983 года рождения. Адрес регистрации: Рябиновая, дом 14, квартира 56. Их квартира.
Пальцы на мышке стали влажными. Она вытерла их о юбку и вернула курсор к строке объекта. Загородный участок с жилым строением, СНТ «Рассвет», участок номер 47. Одаряемая: Козлова Тамара Петровна.
Свекровь.
Галина работала в МФЦ семь лет. Пришла стажёром после декрета, когда Ваньке исполнилось три, а денег хватало ровно до двадцатого числа. Сейчас ей было сорок два, она занимала должность старшего специалиста отдела регистрации и знала наизусть каждый бланк, каждую графу, каждую лазейку в процедуре.
Дачу они купили вместе. Шесть лет назад, на деньги, которые Галина копила с каждой зарплаты, откладывая в конверт за книгами на полке в спальне. Андрей тогда добавил часть, занял у друга и потом полгода отдавал. Но основа была её.
Оформили на него. Он сказал, что так проще. Она не спорила, потому что доверяла и потому что устала спорить. Они тогда как раз помирились после длинной ссоры из-за его матери, и Галина решила: ладно, пусть. Не в бумажке дело.
Теперь в бумажке было всё.
Она закрыла карточку. Встала, прошла по коридору до кулера, налила воды в пластиковый стаканчик. Вода была тёплой и отдавала чем-то металлическим. Она выпила до дна, смяла стаканчик и выбросила.
На обратном пути столкнулась с Леной из соседнего окна.
– Ты чего бледная такая?
– Давление, наверное. Погода меняется.
– Сходи к Зое Ильиничне, у неё тонометр в ящике.
– Потом.
Галина вернулась за свой стол. Экран уже погас, и в тёмном мониторе она увидела своё отражение: тонкие губы сжаты, морщинка между бровей стала глубже за последний год. Она нажала пробел, и экран ожил.
Заявление было подано вчера. Среда. Вчера вечером Андрей вернулся домой в половине восьмого, поел борщ, посмотрел футбол и лёг спать. Ничего не сказал. Даже не был напряжён. Она вспомнила, как он ещё пошутил, что борщ пересолен, и она бросила ему полотенце, потому что он разлил чай. Обычный вечер. Совершенно обычный.
А днём он был здесь. В этом здании. Может, прошёл мимо её окна, когда она обедала в комнате для персонала.
Эта мысль была хуже всего.
Дома она ничего не сказала. Приготовила макароны с котлетами, порезала огурцы, поставила на стол кетчуп. Ванька, четырнадцать лет, длинный, нескладный, с вечно торчащими наушниками, пришёл из школы и сел за стол молча. Андрей задержался, позвонил и бросил коротко: «Буду к девяти, не жди».
Она не стала ждать. Вымыла посуду, проверила у сына уроки, погладила рубашку на завтра. Потом села на кухне и открыла ноутбук.
СНТ «Рассвет», участок 47. Кадастровая стоимость, площадь, год постройки дома. Она всё это знала и без реестра, потому что сама красила этот забор в прошлом августе, сама таскала вёдра с водой, когда насос сломался, сама высадила вдоль дорожки бархатцы, которые Тамара Петровна назвала «колхозными цветами».
Свекровь. Одаряемая.
Галина закрыла ноутбук и долго сидела в темноте. На холодильнике тикали часы в форме кота, которые Ванька подарил ей на восьмое марта три года назад. Секундная стрелка дёргалась, застревая на цифре четыре, и всякий раз казалось, что часы вот-вот остановятся. Но они не останавливались.
Утром она поехала на работу раньше обычного. В автобусе было пусто: только водитель и старик с газетой у задней двери. Пахло бензином и мокрой тканью, потому что ночью прошёл дождь и сиденья не успели высохнуть.
В МФЦ она сначала проверила статус заявления. Оно было в обработке. Регистратор ещё не взял его в работу, и по срокам оставалось пять рабочих дней до завершения.
Пять дней.
Галина знала процедуру лучше, чем кто-либо в этом отделе. Она знала, что дарение оформляется без согласия супруги, если имущество приобретено до брака или получено в дар. Но дача была куплена в браке. Это значило, требовалось нотариальное согласие супруги.
Она открыла сканы приложенных документов. И вот тут её ладони снова стали мокрыми.
Согласие было. Нотариально заверенное. С её именем. С её подписью.
Только подпись была не её.
Галина расписывалась с завитком на последней букве «а». Это шло из детства: учительница по чистописанию Антонина Фёдоровна говорила, что подпись должна быть «с характером». И Галина завитушку эту сохранила, даже когда всё остальное в почерке стало торопливым и мелким.
На скане завитка не было. Подпись выглядела похоже, но не так. Как будто кто-то копировал, глядя на образец, но не знал про эту маленькую петлю.
Она увеличила изображение. Посмотрела ещё раз.
Нет. Это не её рука.
Внутри что-то сдвинулось. Не злость, нет. Злость пришла бы позже. Сейчас было другое: ясность. Та странная, холодная ясность, когда ты видишь рисунок целиком и понимаешь, что подозревала давно, просто не хотела складывать.
Она не стала звонить Андрею. Не стала звонить подругам. Не стала плакать в туалете, хотя в горле стояло что-то горькое и плотное, похожее на ком из мокрой ваты.
Вместо этого она взяла телефон и набрала номер Ирины Сергеевны, нотариуса, которая якобы заверила согласие. Номер был указан в реестре, и Галина знала эту контору: маленький кабинет на Советской, между цветочным магазином и ломбардом.
– Нотариальная контора Бахтиной, слушаю.
– Добрый день. Меня зовут Галина Козлова. Я хотела уточнить по документу. Согласие супруги на дарение, реестровый номер...
Она продиктовала номер.
– Минуту.
Минута тянулась долго. Галина слышала, как на том конце шуршат бумаги, как пискнул принтер, как кто-то кашлянул.
– Галина, вы сказали Козлова?
– Да.
– У нас нет такого документа в реестре.
Пауза.
– Всмысле как нет?
– Номер, который вы назвали, не соответствует нашей нумерации. Мы работаем с другим префиксом. И Козловой Галины Дмитриевны в наших записях за последний год нет.
Она положила трубку. Медленно. Аккуратно. Как ставят стакан на край стола, когда руки дрожат и ты боишься разлить.
Поддельное нотариальное согласие. Она произнесла это про себя, и слова показались ненастоящими, как из сериала, который смотришь вечером под чай, и думаешь: ну, в жизни так не бывает.
Бывает.
Она встала и пошла к начальнице. Зоя Ильинична сидела в своём кабинете, маленьком и заставленном папками так, что до окна было не добраться. На подоконнике стоял кактус в горшке с надписью «Не сдавайся», подаренный кем-то на годовщину.
– Зоя Ильинична, мне нужно поговорить.
– Садись.
Галина села. Стул под ней скрипнул.
– У меня ситуация. Личная. Но она связана с заявлением, которое сейчас в обработке.
Она рассказала всё. Коротко, без эмоций, как на совещании. Зоя Ильинична слушала, не перебивая, и только постукивала карандашом по краю стола. Когда Галина закончила, начальница сняла очки и протёрла их полой кардигана.
– Ты понимаешь, что сама обрабатывать это заявление ты не имеешь права?
– Понимаю.
– И что я обязана передать информацию о возможной подделке документа?
– Понимаю.
– Хорошо.
Зоя Ильинична надела очки обратно.
– Напиши служебную записку. На моё имя. Изложи факты. Без эмоций, как мне сейчас рассказала. Я передам регистратору и в юридический.
– Спасибо.
– Не за что, Галя. Это не услуга. Это процедура.
Галина кивнула и вышла. В коридоре пахло чьим-то обедом из контейнера: рис и что-то мясное. Запах был таким обычным, таким будничным, что она почти улыбнулась. Почти.
Служебную записку она написала за пятнадцать минут. Перечитала дважды. Убрала слово «муж» и написала «заявитель Козлов А.В.». Убрала «подделка» и написала «документ, подлинность которого вызывает сомнения». Она семь лет работала с бумагами и знала: формулировки решают.
После обеда позвонил Андрей.
– Галь, ты сегодня ужин делаешь или Ваньку попросить пельмени сварить?
– Сделаю.
– Окей. Я часов в семь буду.
– Хорошо.
Она нажала отбой. Голос у него был спокойный, ровный, привычный. Тот самый голос, которым он говорил «люблю» и «всё нормально» и «не выдумывай». Тот голос, которому она верила семнадцать лет.
Лена заглянула из-за перегородки.
– Галь, ты обедала?
– Нет.
– Пойдём, у меня пирог. Свекровь передала.
Галина вздрогнула на слове «свекровь». Но улыбнулась.
– Пойдём.
Пирог был с капустой, тёплый, с хрустящей корочкой. Она откусила кусок и вдруг почувствовала голод, которого не замечала с утра. Тело жило отдельно: ело, пило, дышало, здоровалось с коллегами. А внутри головы крутилось одно: подпись без завитка.
Вечером она готовила курицу с картошкой. Резала лук мелко, как любил Андрей. Чистила картошку тонко, почти не срезая мякоть. Это тоже была привычка: экономить, не тратить лишнего, выжимать из каждой вещи максимум.
Он пришёл в семь, как обещал. Снял ботинки, прошёл на кухню, поцеловал её в макушку. От него пахло сигаретами и холодным воздухом.
– Вкусно пахнет.
– Через двадцать минут будет готово.
Он сел за стол, достал телефон. Ванька ел у себя в комнате, как обычно, несмотря на все её попытки ужинать вместе.
Галина стояла у плиты и смотрела на его затылок. Волосы на макушке поредели за последний год. Он стал носить кепки чаще, но дома снимал, и она видела розоватую кожу между прядями.
Семнадцать лет. Они познакомились на дне рождения общего друга. Андрей тогда был шумный, весёлый, много шутил. Ей нравилось, что с ним легко. После первого мужа, молчаливого и тяжёлого, Андрей казался праздником.
Потом праздник кончился. Не сразу. Постепенно, как вода уходит из ванны: сначала незаметно, а потом ты сидишь на дне и удивляешься, куда всё делось.
– Андрей.
– М?
– Ты вчера днём где был?
Он не поднял глаз от телефона.
– На работе. А что?
– Просто спросила.
– Ну, на работе. Где ещё.
Он не напрягся. Не дёрнулся. Даже интонация не изменилась. И Галина подумала: он либо очень хорошо врёт, либо уже не считает это враньём. Для него это, наверное, просто решение проблемы. Практичное, удобное. Без лишних разговоров.
Она повернулась к духовке и достала противень. Курица была готова. Картошка подрумянилась. Всё было как обычно.
На следующий день в МФЦ позвонили из юридического отдела. Галина не слышала разговора, но видела, как Зоя Ильинична закрыла дверь кабинета и говорила полчаса. Потом вышла и поманила Галину пальцем.
– Заявление приостановлено. Юристы затребовали оригинал нотариального согласия на проверку.
– И?
– Если подтвердится, что документ поддельный, материалы передадут в полицию.
Галина кивнула.
– Ты готова к этому?
– Не знаю.
– Подумай. У тебя есть время.
– Сколько?
– Экспертизу назначат в течение двух недель. Потом ещё месяц на результаты. Потом, если подтвердится, уголовное дело по 327-й.
Статья 327 УК. Подделка документов. Галина знала эту статью, потому что видела её в отказных решениях. Раньше она была просто номером, строчкой в акте. Теперь она стала частью её жизни.
Она вернулась за стол. Руки тряслись мелко, почти незаметно, но она не могла попасть пальцами по клавишам и трижды набрала неправильный пароль.
Лена посмотрела из-за перегородки, но ничего не сказала.
В субботу они поехали на дачу. Это была идея Андрея: «Надо закрыть сезон, ставни проверить, воду слить из труб». Ванька остался дома. Они ехали вдвоём, и в машине играло радио, какая-то песня из девяностых, которую они оба знали, но ни один не подпевал.
Дорога до СНТ занимала сорок минут. Мимо промелькнули заправка, поле с покосившимся указателем, лесополоса из берёз, уже жёлтых. Октябрь подбирался к середине.
Андрей вёл молча. Изредка поглядывал в зеркало, щурился на солнце. Руки на руле были большие, с широкими запястьями, и Галина помнила, как эти руки когда-то казались ей надёжными. Как он нёс Ваньку на плечах по этой же дороге и мальчишка визжал от восторга, а она шла рядом и думала: вот оно. Вот то, ради чего.
Они приехали. Участок встретил их тишиной и запахом прелых яблок. Яблоня у забора уронила всё, что могла, и земля вокруг ствола была бурой и мягкой. Галина наступила, и подошва ботинка провалилась в мякоть.
– Надо было раньше собрать, – сказал Андрей.
– Надо было.
Он пошёл к дому, загремел ключами. Замок заедал, и он ругнулся тихо, по привычке. Она осталась у яблони.
Вот этот забор она красила. Вон та грядка, где были помидоры. Вон скамейка, которую они собирали вместе из поддонов, и Андрей прищемил палец, и она бегала за пластырем.
И всё это он решил подарить матери. Без разговора. Без «Галь, давай обсудим». Без «я думаю, что». Просто взял, подделал её подпись и понёс бумаги.
Она подняла с земли яблоко, маленькое, кривое, уже мягкое. Поднесла к носу. Пахло кисло и сладко одновременно, осенью, прошлым летом, чем-то, что уже не вернётся.
– Галь, иди сюда, тут труба потекла!
Она бросила яблоко в траву и пошла к дому.
Внутри было холодно и пахло сыростью. Андрей возился с трубой под раковиной на кухне, и на полу натекла лужа. Галина принесла тряпку, встала на колени рядом с ним и начала вытирать.
– Слушай, надо сантехника вызывать, – он вылез из-под раковины, лицо было красное, на лбу блестел пот. – Я не справлюсь.
– Вызовем.
– Мать говорила, что Петрович из третьего участка берёт недорого.
– Мать?
Он не поймал интонацию. Или не захотел ловить.
– Ну да, она же тут часто бывает. Летом приезжала, пока мы на море были.
Галина выжала тряпку в ведро. Вода была ржавой.
– А зачем ей тут бывать, если это наша дача?
Он посмотрел на неё. Впервые за разговор.
– В смысле?
– В прямом. Зачем твоя мать приезжает на нашу дачу, когда нас нет?
Андрей сел на пол, прислонился спиной к шкафу. Шкаф скрипнул.
– Галь, ну она же не чужой человек.
– Не чужой.
– Ну вот.
– А я чужой?
Он молчал. За окном каркнула ворона, и звук был резкий, как щелчок.
– Ты о чём вообще?
– Ни о чём.
Она встала, забрала ведро и вышла из кухни. В комнате, которую они называли «большой», хотя она была двенадцать квадратных метров, стоял диван с продавленным углом, стол с клеёнкой в подсолнухах и полка, на которой она держала книги для дачного чтения. Детектив в мягкой обложке лежал корешком вверх, раскрытый на том месте, где она оставила его в августе.
Она села на диван. Пружина под левым бедром привычно впилась.
А может, это всё Тамара Петровна. Может, это она давит на Андрея, просит, требует. Мать всегда считала, что сын женился неудачно. Галина это знала с самого начала: по взглядам, по паузам, по тому, как свекровь произносила «Галочка» с ударением на «о», превращая имя во что-то несерьёзное, маленькое.
Но подпись-то подделал он. Не мать. Он.
Они ехали обратно, и солнце уже село. Дорога была тёмная, фары высвечивали кусок асфальта и деревья по обочинам, и Галина смотрела, как мелькают стволы: берёза, берёза, сосна, берёза.
– Ты какая-то молчаливая сегодня, – сказал Андрей.
– Устала.
– Ну ладно.
Он включил радио. Опять что-то из девяностых. Голос певца был хриплый и грустный, и Галина подумала, что это подходящая звуковая дорожка. Для их дороги. Для их семнадцати лет. Для того, что будет дальше.
А что будет дальше, она ещё не решила.
В понедельник утром она позвонила юристу. Не тому, который работал в МФЦ, а частному: Нелли Аркадьевна Штерн, её номер дала Лена. «Жёсткая, но толковая», сказала Лена, и Галина решила, что жёсткость ей сейчас нужнее толковости.
Нелли Аркадьевна оказалась женщиной за пятьдесят, с короткой стрижкой и привычкой перебивать. Кабинет у неё был на третьем этаже без лифта, и Галина запыхалась, пока дошла.
– Садитесь. Что у вас.
Галина рассказала. Нелли Аркадьевна слушала, постукивая ручкой по блокноту. Записала три цифры и одну фамилию.
– Поддельное нотариальное согласие. Это 327-я, часть первая. До двух лет.
– Его посадят?
– Нет. Скорее всего, условный срок или штраф. Ранее не судим?
– Нет.
– Тогда обойдётся. Но сделку аннулируют, это точно. Дарение без реального согласия супруги ничтожно. Вы в браке?
– Да.
– Дача куплена в браке?
– Да.
– Тогда это совместно нажитое. Без вашего согласия он не мог ей распорядиться. А уж подарить.
– Я это знаю.
Нелли Аркадьевна подняла бровь.
– Знаете и не разводитесь?
– Я не говорила, что не развожусь.
– Но и не говорили, что развелись.
Пауза.
– Я думаю.
– Думайте. Но пока думаете, напишите заявление в полицию о подделке вашей подписи. Это защитит вашу позицию по имуществу. И подайте иск о признании сделки недействительной. Я подготовлю.
– Сколько это стоит?
– Тридцать тысяч за иск. Десять за консультацию. Сегодня бесплатно, потому что случай интересный.
Она улыбнулась. У неё был щербинка между передними зубами, и это делало улыбку неожиданно тёплой.
– Спасибо.
– Не за что. Мужья, которые подделывают подписи жён, это моя любимая категория дел.
Заявление в полицию Галина написала в тот же вечер. Сидела на кухне после ужина, пока Андрей смотрел телевизор в комнате. Слышала, как он переключает каналы: щёлк, щёлк, щёлк. Как смеётся над чем-то. Как зевает.
Она писала от руки, на белом листе. Почерк был ровный, мелкий. Завиток на последней «а» вышел особенно чётким.
«Прошу провести проверку по факту изготовления поддельного нотариального согласия от моего имени...»
Ванька заглянул на кухню.
– Мам, у тебя зарядка от айфона есть?
– В ящике у зеркала.
– Спасибо.
Он ушёл. Она дописала заявление, сложила лист вчетверо и убрала в сумку, в тот карман, где лежали ключи от работы.
Андрей выключил телевизор и пришёл на кухню.
– Чай будешь?
– Нет.
– А я буду.
Он включил чайник. Вода зашумела. Он достал кружку, ту самую, синюю, с отколотым краем, которую они привезли из Анапы десять лет назад. На ней был нарисован дельфин с глупой улыбкой.
– Галь, я тут подумал. Может, на Новый год к матери поедем?
– К матери?
– Ну да. Она звала. Говорит, скучает.
– Скучает.
– Ну а что? Она одна живёт, ей тяжело.
Галина смотрела, как он наливает кипяток. Пар поднимался, и его лицо за паром казалось размытым, нечётким.
– Не поедем.
– Почему?
Она могла бы сказать. Прямо сейчас. Могла бы достать из сумки заявление, положить на стол рядом с кружкой с дельфином и спросить: «Андрей, это что?» Могла бы. И часть её хотела. Та часть, которая красила забор, сажала бархатцы, стояла в очереди в МФЦ с чужими документами и мечтала, что когда-нибудь у них будет свой дом. Свой участок. Своё.
Но другая часть, та, которая семь лет работала с бумагами и знала, что эмоции в делопроизводстве вредят, эта часть сказала: не сейчас.
– Потому что у Ваньки каникулы, и я обещала ему каток.
– Каток.
– Да.
– Ну ладно.
Он пожал слегка плечами, сел за стол, начал пить чай. Галина посмотрела на его руки, обхватившие кружку, и подумала, что через две недели эти руки будут держать повестку.
В среду в МФЦ пришёл ответ из юридического: экспертизу назначили. Документ изъяли, копию подшили в дело. Галину вызвали как свидетеля, не как стороннего заявителя. Зоя Ильинична сама всё оформила.
– Ты молодец, что сразу пришла, – сказала она, когда Галина расписывалась в уведомлении.
– Я не молодец. Я просто увидела.
– Не все видят. Некоторые видят и закрывают глаза.
Галина подумала о том, сколько раз она сама закрывала глаза. На его мелкие враки, на исчезающие деньги, на мамины звонки, после которых он становился раздражительным и молчаливым. На то, что в последний год они почти не разговаривали ни о чём, кроме еды, школы и сломанных вещей.
Она закрывала глаза не потому, что была слепой. А потому, что открыть их означало увидеть всё остальное.
Теперь глаза были открыты.
Андрей узнал через десять дней. Ему позвонили из полиции и попросили явиться для дачи объяснений. Он пришёл домой в семь вечера, как обычно, но лицо было серым, и он не поцеловал её в макушку.
– Галь.
– Да?
– Мне сегодня звонили из полиции.
Она стояла у плиты. На сковороде шипели котлеты. Она перевернула одну лопаткой, потом другую.
– По какому поводу?
– Ты знаешь, по какому.
Она выключила огонь. Повернулась к нему. Он стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, и смотрел на неё так, как будто увидел впервые.
– Зачем ты это сделала?
Она не сразу поняла, что он спрашивает.
– Что именно?
– Зачем написала заявление?
– А зачем ты подделал мою подпись?
Тишина. Часы-кот на холодильнике тикали. Секундная стрелка застряла на четвёрке, дёрнулась и пошла дальше.
– Мать попросила, – сказал он.
– Мать попросила подделать мою подпись.
– Она сказала, что если попросить тебя, ты откажешь.
– И?
– И она была права. Ты бы отказала.
– Конечно отказала бы. Это наша дача. Мы её вместе покупали.
– Мать говорит, что вложила деньги.
– Твоя мать не вложила ни рубля. Ты занял у Серёги, а остальное было моё. Из конверта за книгами. Ты забыл?
Он сжал челюсть. Она видела, как напряглись желваки.
– Галь, можно было по-другому решить.
– Как? По-другому это как? Поговорить со мной? Обсудить? Спросить?
– Ты бы не согласилась.
– Может быть. Но это было бы честно.
Он отвернулся. Посмотрел в окно. Во дворе горели фонари и мальчишки гоняли мяч, и в лучах фонаря их тени были длинные и нелепые.
– Я не хотел тебя обидеть.
– А что ты хотел?
– Просто решить вопрос.
Она усмехнулась. Не зло. Устало.
– Ты решил.
Ванька в тот вечер вышел из своей комнаты. Сел за стол, снял наушники. Посмотрел на мать, на отца, на стол, где остывали котлеты и стоял кетчуп.
– Вы ругаетесь?
– Нет, – сказала Галина.
– Нет, – сказал Андрей.
Мальчик посмотрел на них по очереди. У него были глаза Андрея, карие, с длинными ресницами, и привычка Галины: когда не верил, он чуть наклонял голову вправо.
Он наклонил голову вправо.
– Ладно, – сказал он и взял котлету.
Галина села рядом. Придвинула себе тарелку. Есть не хотелось, но она знала, что нужно. Нужно есть, нужно сидеть за столом, нужно делать вид, что мир не перекосился.
Андрей сел рядом. Котлету не взял. Пил чай из кружки с дельфином.
Трое за столом. Как семнадцать лет подряд. И ничего не было как обычно.
Нелли Аркадьевна позвонила через неделю.
– Иск подан. Суд назначен на двадцатое ноября. По экспертизе: предварительно подтверждено, что подпись выполнена не вами. Окончательное заключение будет к суду.
– Спасибо.
– И ещё. Ваш муж нанял адвоката.
– Какого?
– Кривцова. Толковый, но наглый. Будет давить на примирение.
– Я не хочу мириться.
– Это не про чувства, Галина. Это про дачу. Он попытается уговорить вас забрать заявление в обмен на отказ от дарения.
– А если я не заберу?
– Тогда сделку аннулируют по суду, а ему впаяют штраф или условный. И дача останется совместной собственностью. При разводе делить будете пополам.
– При разводе.
– Вы же к этому идёте?
Галина молчала.
– Галина?
– Я ещё не решила.
– Решайте. Но помните: человек, который подделал вашу подпись, не в первый раз принимает решения за вас. Просто в первый раз вы это увидели.
Она положила трубку. За окном шёл мелкий дождь, и капли на стекле были похожи на точки, как будто кто-то набирал текст на пишущей машинке. Медленно. Буква за буквой.
В ту ночь она не спала. Лежала на своей стороне кровати, слушала, как дышит Андрей. Он засыпал быстро, всегда. Через пять минут после того, как голова касалась подушки. Она завидовала этому раньше. Сейчас это казалось ей подозрительным: как можно так спокойно засыпать, если ты знаешь, что сделал?
Потолок в спальне был неровный, с трещиной, которая шла от люстры к углу. Они собирались сделать ремонт два года назад, но не собрались. Трещина за это время стала длиннее.
Она повернулась на бок. На полке рядом стояли книги, и среди них, за толстым томом Толстого, которого она так и не дочитала, лежал конверт. Пустой. Деньги давно закончились. Но конверт она не выбросила.
Она встала, подошла к полке, достала конверт. Он был белый, обычный, без надписей. Внутри ничего.
Шесть лет она складывала сюда купюры. Две тысячи, три, пять. Иногда одну, если месяц был тяжёлый. Копила на то, что казалось общим. На мечту, которая принадлежала двоим.
Она убрала конверт обратно и вернулась в кровать.
Андрей повернулся во сне и положил руку ей на плечо. Рука была тяжёлой и тёплой. Галина не убрала её. Но и не придвинулась.
Двадцатого ноября она взяла отгул. Надела серый костюм, тот, в котором ходила на разговор о работе в МФЦ семь лет назад. Юбка стала чуть тесной, и она расстегнула верхнюю пуговицу под пиджаком.
Суд был в десять. Нелли Аркадьевна ждала у входа, с чёрной папкой и бумажным стаканом кофе.
– Готовы?
– Не знаю.
– Это норма.
В зале Андрей сидел через проход. Рядом с ним был Кривцов, мужчина с круглым лицом и галстуком в полоску. Тамара Петровна сидела в первом ряду, в чёрном пальто, с поджатыми губами. Когда Галина вошла, свекровь посмотрела на неё и отвернулась.
Андрей не посмотрел.
Судья, женщина лет пятидесяти пяти с уставшими глазами, зачитала суть иска. Нелли Аркадьевна представила заключение эксперта: подпись на нотариальном согласии выполнена не Козловой Г.Д. Нотариальная контора Бахтиной подтвердила, что документ ими не выдавался.
Кривцов попросил слово.
– Ваша честь, мой доверитель признаёт, что допустил ошибку. Он готов отказаться от дарения и урегулировать вопрос мирно. Просим суд учесть, что в семье несовершеннолетний ребёнок и что стороны состоят в браке.
– Истица, вас устраивает мировое соглашение?
Нелли Аркадьевна встала.
– Нет, ваша честь. Истица настаивает на признании сделки недействительной в судебном порядке и на привлечении ответчика к ответственности за подделку документа.
Андрей повернулся. Впервые посмотрел на неё. В глазах было что-то, чего она не ожидала. Не злость. Не раскаяние. Растерянность. Как у человека, который всю жизнь считал, что стена прочная, а она вдруг оказалась из картона.
Она выдержала его взгляд.
Судья назначила следующее заседание. Стороны встали. Тамара Петровна вышла первой, не сказав ни слова.
В коридоре Андрей догнал Галину.
– Галь, подожди.
Она остановилась. Нелли Аркадьевна отошла на три шага и достала телефон.
– Зачем ты так?
– Как?
– Через суд. Можно же было поговорить.
Она посмотрела на него. На его лицо, которое когда-то казалось ей самым родным на свете. На морщины у глаз, на чуть опущенные уголки губ, на серые виски.
– Ты не поговорил. Ты подделал мою подпись.
– Я же сказал, мать попросила.
– Андрей, тебе сорок три года. Ты взрослый человек. Мать попросила, а ты сделал. И не задумался, что это преступление.
– Преступление, – он выдохнул. – Галь, ну какое преступление, это же семья.
Она улыбнулась. Тихо. Одними губами.
– Вот именно.
И пошла к выходу.
Дома она переоделась, повесила костюм в шкаф, заварила чай. Ванька был в школе. Тишина в квартире была полной, плотной, как вата в ушах.
Она достала из сумки конверт. Не тот, который за книгами. Другой. Белый, с синей печатью суда. О принятии иска.
Положила его на полку, рядом с пустым конвертом из-под денег.
Два конверта. Один пустой, другой полный. Вся её история уместилась между ними.
На холодильнике тикали часы-кот. Секундная стрелка дёрнулась на четвёрке, замерла и пошла дальше. Галина допила чай, вымыла кружку и поставила её в сушилку.
Не в шкаф. Не на полку. В сушилку, на виду.
Завтра она выйдет на работу. Откроет окно приёма, возьмёт 1. заявление из стопки. И день пойдёт своим ходом, как шёл всегда.
Только подпись у неё теперь будет другой. С двумя завитками.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: