Двор киевской Лукьяновской тюрьмы августовским вечером 1902 года больше напоминает балаган, чем исправительное учреждение. В центре прогулочной площадки рослый мужчина с ласковой ухмылкой увлеченно выделывает ногами кренделя, подражая изящным движениям балерин. Это Николай Бауман, он же подпольщик по кличке "Грач". Отплясывая, он изо всех сил лупит в жестяной "барабан" - кусок ржавого ведра.
Надзиратели, глядя на него, посмеиваются. Политические опять бесятся: танцуют, играют в чехарду, с криками взбираются друг другу на плечи, выстраивая нелепые живые пирамиды. Тюремное начальство к этим ежедневным концертам давно привыкло. Режим здесь почти курортный: двери днем не запираются, арестанты свободно бродят по двору, ходят друг к другу в гости и даже обставляют камеры купленной за свои кровные мебелью.
Смеющиеся над этим балаганом охранники не догадываются заглянуть в камеры. А там прямо сейчас, под прикрытием ударов об жестянку с улицы, другие арестанты безжалостно ломают ножки новеньких венских стульев. Крепкие руки рвут вдоль на узкие полосы простыни и полотенца. В эти скрученные жгуты товарищи Баумана вплетают выломанные деревянные ножки. Должно получиться ровно тринадцать ступеней - веревочная лестница, которую до поры спрячут в распоротый тюфяк на койке "балерины" Баумана.
Главный козырь тоже уже благополучно миновал решетки: стальной крюк надежно укрыт в огромном букете роз. Жена Баумана буквально на днях пронесла этот крюк через проходную, разжалобив падкую на взятки охрану сентиментальной байкой о том, что у супруга именины. Осталось совсем немного до самого дерзкого побега из тюрьмы начала 20 века.
Эта кошачья грация, с которой тридцатилетний подпольщик по кличке "Грач" порхал по лукьяновскому двору, ковалась отнюдь не в балетных классах. Она родом из казанских подворотен.
Коля Бауман родился в семье поволжского немца Эрнеста Андреевича, державшего столярно-обойную мастерскую. Семья жила в достатке, и средний сын должен был стать её главной гордостью. Старший брат возился с отцом в мастерской, младшие бредили морем и собирались в мореходку. А на Колю возлагали особые надежды: с его умом парню прочили стать адвокатом, солидным коммерсантом или, на крайний случай, дорогим столичным врачом.
Мальчика отдали во 2-ю Казанскую гимназию. Заведение стояло на Канаве - сыром и не самом благополучном месте, соединявшем озеро Кабан с рекой Казанкой. Контингент там был соответствующий: дети мелких чиновников, мещан и ремесленного люда. Главным развлечением гимназистов был регулярный мордобой. Ученики делились на две враждующие группировки: те, кто зубрил французский язык, бились в кровь с теми, кому достался немецкий.
Коля, по понятным причинам, числился в ударном отряде "немцев". В уличных баталиях он дрался с таким упоением, что однажды в пылу сражения не разобрал лиц и щедро надавал тумаков классному руководителю Осипу Осиповичу, который неудачно попытался разнять драку. Наказание - долгое стояние в углу и лишение обеда - мало повлияло на буйный характер гимназиста.
Настоящее образование Бауман получал не за партой, а в отцовском цеху. Пока Эрнест Андреевич подсчитывал барыши, Коля вместе с приятелем-гимназистом часами прогуливался среди верстаков. По вечерам, когда мастера скидывали фартуки и раскупоривали дешевое вино, у них развязывались языки. Гимназист жадно впитывал эти пьяные, злые разговоры о копеечных заработках, бесправии и бесконечных обидах на хозяев страны. Сам Бауман хоть и не пил дешёвое вино, но злился на власть не меньше работяг и эти разговоры горячо поддерживал.
В итоге семейный план целиком и полностью провалился. Доучившись до седьмого класса, Николай вдрызг разругался с преподавателями и навсегда хлопнул дверью гимназии. Становиться сытым юристом он отказался. Вместо этого Бауман пошел и подал документы в Казанский ветеринарный институт.
Родители рвали на себе волосы: их талантливый, подающий надежды сын добровольно решил ковыряться в навозе и лечить крестьянских лошадей. А для самого Николая это был абсолютно выверенный ход. В дипломе ветеринара он видел не профессию, а пропуск в деревню к простым людям - возможность оказаться как можно ближе к тому самому забитому народу, чьи жалобы он годами слушал в отцовской столярке.
В 1895 году свежеиспеченный выпускник отправляется в Саратовскую губернию, в глухое село Новые Бурасы. Днём он лечит крестьянских лошадей да коров, а вечерами, под чай и махорочный дым, медленно, но верно втолковывает бородатым мужикам основы классовой борьбы - вы, мол, работаете целыми днями и не получаете ни шиша. С этим нужно что-то делать! Возьмите вот для начала эти книжки!
Но местным крестьянам было не до Маркса - им бы как-то до весны дотянуть, а любой городской умник на селе светился, как медный пятак на солнце - от таких одни проблемы. Сельский урядник мигом взял на карандаш слишком разговорчивого коновала, засыпавшего мужиков странными разговорами. Поняв, что за ним по пятам ходит полиция, Бауман трезво оценил ситуацию. Ковыряться в навозе под присмотром полицейских - масштаб жалкий. Ему нужна была настоящая драка, фабричные рабочие, городские стачки.
Он бросает Новые Бурасы и в 1896 году направляется прямо в столицу империи - Петербург. Там молодой амбициозный юрист Владимир Ульянов как раз сколотил "Союз борьбы за освобождение рабочего класса". Бауман с головой ныряет в эту подпольную карусель с листовками, ночными сходками и конспиративными квартирами.
Только петербургская охранка свой хлеб ела не зря. Сеть быстро вычислили, и в 1897 году ветеринара-марксиста берут с поличным. Следствие, суд, и вот уже Николай заперт в одиночной камере №56 Петропавловской крепости. Двадцать два месяца он провёл в этих каменных стенах. Это вам не киевская Лукьяновка, где спустя годы он заработает прозвище "балерина" за свои смешные танцы. И уж точно не тот режимный "санаторий", где заключенные могут беспрепятственно бродить по двору и часами болтать друг с другом. Петропавловка ломала психику на раз-два.
Мать Баумана заваливала начальство слезными прошениями, умоляя отпустить блудного сына домой. Тщетно. Выйдя из одиночки, Николай вместо долгожданной свободы тут же получил четыре года ссылки в уездном городке Орлов Вятской губернии.
Вот только удержать его там не смогли. Бауман достает где-то поношенное женское платье, накидывает шерстяной платок на голову и испаряется из Орлова прямо из-под носа заскучавших надзирателей. Нелегальный переход границы, и вот он уже в швейцарском Цюрихе сидит за одним столом с Лениным.
Швейцарские кофейни и неспешные политические диспуты нагоняли на казанского бунтаря тоску. "Грачу" нужен был осязаемый враг. Владимир Ульянов, оценив хватку беглого ветеринара, доверил ему самое опасное направление - транспортировку нелегальной газеты "Искра" в Российскую империю.
В 1901 году Бауман пересекает границу с фальшивым паспортом германского подданного в кармане. Началась изматывающая игра в кошки-мышки с агентами охранки. Он колесит по стране, развозит типографские шрифты и пачки свежей прессы, спрятанные в чемоданах с двойным дном. Охранка дышала в затылок. Однажды зимой, заметив за собой хвост по пути из Воронежа в Москву, Николай на полном ходу выпрыгнул из вагона. В легком пальто и тонких туфлях он провалился в глубокие сугробы, чудом не замерз насмерть, но оторвался от преследования.
Однако удача не могла длиться вечно. В начале 1902 года агента всё-таки взяли с поличным. Следователи пытались выбить из него имена и адреса подпольных товарищей, но арестованный включал дурака:
- О чём вы вообще говорите? Я ветеринар! В ваших делах ничего не понимаю. Могу подсказать как животное лечить - вы только скажите какое, помогу и расскажу всё, что пожелаете!
Вытягивать из него признания силой было нельзя, поэтому упорного подпольщика просто перевели в Киев, прямиком в Лукьяновский тюремный замок.
Казалось бы, пришёл конец подпольной карьеры. Но для Баумана это стало лишь началом его самой дерзкой операции. За толстыми кирпичными стенами он обнаружил не сломленных каторжан, а теплый кружок единомышленников. К августу 1902 года в политическом корпусе Лукьяновки скопилось одиннадцать искровцев.
Тюремная администрация, насквозь прогнившая и крайне падкая на взятки чиновничья братия, сама вырыла себе яму. Родственники арестантов приходили и давали им звонкую монету на лапу. В результате режим смягчился настолько, что заключенные добились неслыханных льгот: беспрепятственной связи с "волей", права свободно собираться во дворе, получать от родственников и друзей всё, что душа пожелает - только надзирателям чего-нибудь ценного отсыпьте.
Бауман немедленно взял руководство операцией по побегу на себя. Безумная наглость: они решили бежать всем составом. Искровцы распределили роли и начали проводить репетиции побега прямо на глазах у расслабленной охраны. Чтобы притупить бдительность надзирателей, революционеры нарочно плясали, пели, орали во всё горло. Они, как малые дети, играли, носились по двору, забирались друг другу на плечи.
Эта гимнастическая забава несла двойную пользу. Выстраивая живую "пирамиду", узники не только развлекали скучающих надзирателей, но и рассматривали то, что было за стеной - прикидывали с чем им придётся столкнуться.
И вот наступает тот самый августовский вечер 1902 года. Роли заучены. Самодельная лестница из простыней и мебели ждет своего часа. Бауман подает сигнал к действию. Ждать больше нельзя.
В тусклом свете фонаря одиннадцать теней одна за другой скользят вверх по веревочным ступеням. Очевидцы этого лихого побега позже вспоминали, что лучше и красивее всех на стену взобрался Николай. Его быстрые движения в этот миг казались взмахом крыльев птицы. "Грач" снова вырвался из клетки.
По ту сторону тюремной стены беглецов поглотила августовская тьма. Внутри же, в коридорах Лукьяновки, царил сладенький сон. За несколько часов до побега политические устроили праздник - "именины" арестанта Басовского. Охрану щедро угостили пронесенным с воли крепким алкоголем, в который подмешали изрядную дозу хлоралгидрата. К рецептуре подпольщики подошли с дотошностью: снотворное предварительно испытали на товарище Мальцмане, чтобы выверить идеальную граммовку. "Лекарство" сработало безотказно.
Пока надзиратели пускали слюни на столы, одиннадцать теней пробирались через киевские овраги. Снаружи операцию страховал местный социал-демократический комитет: каждому освобожденному выдали адреса явок, чистые бланки паспортов и по сто рублей на карманные расходы.
У Николая маршрут был особенный. В уютном номере киевской гостиницы его ждала жена - та самая, что умудрилась пронести стальной крюк в букете роз. По плану он должен был направиться прямиком к ней. Но побег внёс свои коррективы. Одолеть огромную кирпичную кладку, а затем ползать в потемках по буеракам, сохранив выданный товарищами костюм, невозможно. Бауман был перемазан землей, одежда изорвана в клочья. Заявись он в таком виде в гостиницу, первый же бдительный швейцар немедленно забил бы тревогу.
Романтическую встречу пришлось отложить. Сначала "Грачу" пришлось тащиться на конспиративную квартиру, отмывать въевшуюся грязь, штопать дыры и приводить себя в человеческий вид. И только после этого супруги наконец воссоединились.
Спустя часы после исчезновения беглецов лукьяновские надзиратели наконец-то продрали глаза. Во дворе валялась брошенная самодельная лестница, скрученная из разорванных полотнищ, а в углу камеры сиротливо лежал распоротый тюфяк, чьи неровные, ребристые бока ещё недавно прятали в себе деревянные ступени из выломанных ножек венских стульев. И только помятый жестяной барабан валялся на земле - лупить в него было больше некому. "Балерина" Бауман окончил свои гастроли и покинул сцену.
"Эй, как это - долой царя? Я ему пять лет верой и правдой!" - простой дворник по фамилии Михалин сжимает в кулаке обрезок увесистой металлической трубы.
Перед ним в конной пролетке с красным флагом возвышается мужчина. На дворе 18 октября 1905 года, людный угол Немецкой улицы и Денисовского переулка. Человек в пролетке - Николай Бауман. Всего десять дней назад он покинул очередную тюремную камеру, а сегодня уже поднимает московскую толпу на демонстрацию. Он привык уходить от филеров и сбегать из тюрем. Но сейчас бежать некуда. Разгневанный мужик с трубой наперевес подошёл вплотную, чтобы ударить его со всей силы по голове.
Путь к этой грязной московской мостовой начался сразу после киевского побега. Оставив позади одураченных лукьяновских надзирателей, Бауман и его гражданская жена, преданная соратница Капитолина Медведева, благополучно перебрались в Европу.
А в 1903 году Ленину срочно потребовался организатор митингов в Первопрестольной. "Грач" не раздумывая взял на себя руководство Московской организацией большевиков.
Охранное отделение империи тут же встало на уши. Уже в декабре 1903 года из Берлина полетели тревожные правительственные шифровки: Бауман пересекает границу, готовится арест. Началась новая изматывающая игра в кошки-мышки. Однако Москва - не расслабленный Киев с его подкупным тюремным начальством. Местная полиция работала куда жестче. 19 июня 1904 филеры нагрянули с обыском на конспиративную квартиру некой Кузьминой и взяли подпольщика тепленьким.
На этот раз обошлось без венских стульев и курортных поблажек. Революционера швырнули в камеры Таганской тюрьмы, где ему предстояло отсидеть долгих шестнадцать месяцев. Тюремщики прекрасно помнили о гимнастических талантах киевской "балерины" и тряслись за свои погоны. В сентябре 1904 года начальник московской охранки рассылал депеши, требуя любой ценой предотвратить предполагаемый побег особо опасного арестанта. За ним следили в оба глаза, пресекая любую возможность скрутить веревку из простыней или достать спасительный хлоралгидрат.
Бауману не пришлось перепрыгивать через стены Таганки - государственная машина сама же его и выпустила. Осенью 1905 года Капитолина Медведева без устали хлопотала за мужа в высоких кабинетах, и наконец власти сдались. 8 октября Баумана выпустили на свободу под банальную подписку о невыезде.
Покинув камеру, он даже и не думал смирно сидеть в номерах гостиницы, как письменно пообещал жандармам. Бауман немедленно отправился туда, где было горячее всего - в здание Императорского Московского Технического Училища, ставшее неофициальным штабом протестующих. Десять дней подряд он безостановочно выступал, организовывал митинги и толкал речи, пока не взобрался в ту самую роковую пролетку.
Вернемся на угол Немецкой улицы. Металлическая труба обрушивается на голову революционера. Бауман в последний момент пытается отбиться и даже успевает выстрелить в нападающего из нагана, но силы неравны. Человек, виртуозно водивший за нос элиту царского сыска и организовавший самый красивый побег десятилетия, замертво падает на брусчатку. Смертельный удар нанес не жандарм, не опытный следователь и не казак с нагайкой, а обыкновенный дворник Михалин - представитель того самого простого народа, ради просвещения которого казанский ветеринар когда-то бросил благополучную жизнь и ушел в подполье. Теперь балет окончен навсегда.
Тело Баумана товарищи на руках приносят обратно в Императорское Техническое училище. Ещё вчера он толкал здесь с балкона речи, а сегодня просторные аудитории превратились в траурный зал. Весть о том, что "дяде Коле" проломили голову, разлетается по фабрикам и заводам за считанные часы. Вся рабочая Москва оставляет свои станки и выходит на улицы.
Утро 20 октября 1905 года выдается по-осеннему ясным. То, что задумывалось как прощание с казанским ветеринаром, на глазах перерастает в небывалую политическую манифестацию. От ворот училища вплоть до самого Ваганьковского кладбища вытягивается бескрайняя людская река. Триста тысяч человек выходят на мостовые. Плечом к плечу шагают мастеровые с заводов, студенты, гимназистки и мелкие конторщики. Над морем голов колышутся сотни красных полотнищ.
Организаторы шествия заранее договорились не использовать духовые оркестры, чтобы лишний раз не дразнить конные разъезды казаков. Но провожать революционера без должных почестей они не собирались. По всему маршруту следования расставлен удивительный, невидимый оркестр. Один скрипач затаился в глубокой подворотне. Другой ждет у парадного подъезда. Где-то на втором этаже настежь распахнуто окно, и чьи-то пальцы опускаются на клавиши рояля ровно в тот момент, когда внизу проплывают первые венки. А на крыше обычного дома, прижавшись к кирпичной печной трубе, стоит дирижер и выверенными взмахами рук управляет этим спрятанным от жандармов оркестром.
Под звуки шопеновского марша открытый гроб плывет над московскими улицами. Человек внутри него больше не примеряет фальшивые паспорта, не возит в двойных чемоданах нелегальщину и не прыгает на полном ходу из вагонов в глубокие сугробы. Обладатель звериной реакции и невероятной гибкости, годами изматывавший элиту царского сыска, теперь абсолютно неподвижен.
Спустя годы новая власть сделает всё, чтобы сохранить имя казанского бунтаря. По всей стране, от столицы до самых глухих деревень, расползется бесконечная паутина улиц, переулков и площадей имени Баумана. То самое Императорское Техническое училище, из просторных аудиторий которого выплыл гроб с телом революционера, превратится в знаменитую "Бауманку" - главную кузницу советских инженеров. Толпы студентов будут штурмовать кабинеты приемной комиссии, а миллионы пассажиров - протискиваться сквозь двери на станции метро "Бауманская".
Несколько поколений людей, назначающих свидания "у Баумана", невольно привыкнут считать его ученым-академиком. Логика понятна: раз именем человека назван главный технический вуз страны, значит, он наверняка носил сюртук, профессорское пенсне и проектировал какие-нибудь турбины. Очередной правильный и скучный персонаж из школьного учебника истории.
Мало кому из спешащих по своим делам прохожих придет в голову, что этот "ученый" терпеть не мог научных лекций. Что в реальности "великий инженер" был дипломированным сельским коновалом, ковырявшимся в навозе. Что он был гениальным контрабандистом, мастером фальшивых паспортов и виртуозом конспирации, который на ходу выпрыгивал из несущихся поездов в зимние сугробы.
Дорогие читатели, спасибо за внимание, лайки, комментарии и подписки на канал!