Когда человек спрашивает о самом начале всего, он почти всегда начинает с причины. Что было причиной мира? Что вызвало появление Вселенной? Что находилось прежде материи, пространства, времени и законов природы? Но в этом вопросе уже скрыта одна трудность: мы пытаемся применить причинно-следственную логику к тому уровню, из которого сама причинность только могла возникнуть.
Внутри нашего мира причина и следствие действительно существуют. Одно событие ведёт к другому, состояние изменяется, процессы имеют направление, результаты зависят от условий. На этом построена физика, биология, история, вся человеческая практика. Но следует ли из этого, что основание самой Вселенной обязано подчиняться той же логике? Не обязательно. Вполне возможно, что причинность является свойством уже различимого мира, а не абсолютным законом всякого возможного бытия.
Если же допустить, что причинная логика существует и за пределами нашей Вселенной, то эта внешняя реальность должна быть в чём-то подобна нашей: в ней тоже должны существовать различимые состояния, переходы, отношения и определённый порядок. Однако этот порядок не обязан полностью совпадать с тем, что известно нам. Константы могут быть другими, способы различения — иными, а сама логика — более сложной, чем привычное двоичное разделение на «да» и «нет». Возможна иная система значений, иной способ счёта, иной набор допустимых состояний. Иными словами, это всё ещё была бы оформленная реальность, но не обязательно устроенная по тем же правилам, что наш физический мир.
Однако такой вариант не решает вопрос о начале до конца. Если наша Вселенная возникла из другой причинно устроенной системы, тогда возникает тот же вопрос: а что было основанием той системы? Мы просто переносим проблему на уровень выше. Цепочка может становиться сложнее, уходить в иные миры, среды и формы существования, но вопрос о предельном основании остаётся.
Поэтому возникает второй путь мысли: возможно, за пределом причинного мира лежит не ещё одна причина, а до-причинность.
До-причинность — это не отсутствие причины в обычном смысле. Слово «беспричинность» не совсем подходит, потому что оно уже предполагает правило: причина должна была бы быть, но её почему-то нет. До-причинность указывает глубже: на уровень, где сама пара «причина — следствие» ещё не возникла как различимое отношение.
То же самое относится к смыслу. Говорить о бессмысленности предельного основания тоже недостаточно точно. Бессмысленным называют то, от чего ожидали значения, но значения не нашли. А если сама возможность значения ещё не оформилась, правильнее говорить о до-смысловости — уровне, где ещё не разделены знак и значение, направление и цель, смысл и отсутствие смысла.
В моей философской системе этот предельный уровень можно назвать гипарксисом — доразличимой допустимостью бытия. В аспекте причинности он раскрывается как проайтиотис, то есть до-причинность. В аспекте смысла — как просемасия, то есть до-смысловость. Речь идёт не о пустоте и не об отсутствии мира, а о такой глубине основания, где ещё не выделены те различия, через которые мы привыкли мыслить реальность.
И здесь появляется главный вопрос: если изначально была до-причинность и до-смысловость, каким образом возникли причинность и смысл?
Иначе говоря: как до-причинность отделилась от самой себя?
Это выражение важно понимать правильно. Речь не идёт о том, будто существовал какой-то физический объект, который разделился на части. До-причинность не является веществом, которое можно расколоть. «Отделение от самой себя» означает первый акт различения внутри ещё неразличённой полноты. Впервые появляется нечто, что уже можно помыслить как отличное: причина и следствие, основание и результат, знак и значение, направление и проявление.
Причина и следствие не могут появиться по отдельности. Не бывает причины, которая никак не относится к следствию, и не бывает следствия, которое никак не связано с причиной. Они возникают как пара, как первый направленный разрыв внутри до-причинной полноты. Поэтому в самом начале надо искать не «первую причину» среди прочих причин, а первый акт, благодаря которому сама причинность стала возможной.
То же происходит и со смыслом. До-смысловость не становится смыслом потому, что где-то вдруг появляется готовое слово. Сначала должно возникнуть различие между знаком и тем, на что он указывает; между направлением и его исполнением; между возможностью и её выражением. Смысл возникает там, где нечто впервые начинает означать нечто иное, где появляется направленность отношения.
Значит, первое событие мыслимо как саморазличение полноты. До-причинность отделяется от самой себя как причина и следствие. До-смысловость отделяется от самой себя как знак и значение. Гипарксис раскрывается в различимость, а различимость становится первым условием всякого дальнейшего мира.
Но почему это саморазличение произошло? Здесь открываются два пути.
Первый путь можно назвать путём переполнения. Возможно, до-причинность и до-смысловость были не пустым отсутствием, а настолько насыщенной полнотой, что эта полнота не могла оставаться в полной неразличённости. Она как бы вышла за собственные границы, раскрылась через саму себя и дала начало различию, отношению, направлению, причинности и миру.
Этот образ важен: если нечто способно породить смысл, причинность, жизнь и сознание, его трудно мыслить как абсолютную пустоту. Пустота ничего не удерживает и ничего не раскрывает. А здесь мы говорим о полноте, внутри которой возможен переход от неразличённого к различимому, от до-смысла к смыслу, от до-причинности к причинной структуре мира.
Однако у модели переполнения сразу появляется вопрос: если полнота «не смогла» удержаться в исходном состоянии, значит, в ней уже присутствовало некое внутреннее напряжение, предел или возможность перехода. Тогда она уже не выглядит абсолютно безразличной. В ней должен быть хотя бы прообраз направленности: возможность выйти за предел собственной неразличённости.
Второй путь — акт намерения. До-причинность и до-смысловость могли бы оставаться такими всегда. Ничто не заставляло бы их переходить в различимый мир, если бы не было воли к различению. В таком случае первый переход мыслится не как неизбежный прорыв безличной полноты, а как свободное решение: полнота захотела быть различённой, захотела дать место иному, захотела раскрыться в мире, который сможет существовать, чувствовать, понимать и отвечать.
Этот путь уже указывает не просто на основание, а на Творца.
Но здесь важно, что оба пути не обязаны противоречить друг другу. Процесс переполнения полноты и акт воли могут быть двумя сторонами одного события. Если Бог есть полнота бытия и любви, то творение можно мыслить одновременно как свободный акт воли и как раскрытие полноты, которая не обедняется, давая бытие иному. Любовь не создаёт из недостатка. Она создаёт из полноты. Она выходит за предел замкнутости не потому, что ей чего-то не хватает, а потому, что полнота способна даровать существование другому.
Тогда начало мира мыслится не как случайное колебание неизвестного основания и не как механическое выполнение программы. Оно мыслится как событие, в котором полнота и воля сходятся в одно: полнота раскрывает себя, потому что свободно хочет различимого иного.
Здесь появляется важное различие между живым и безличным объяснением.
Можно сказать, что до-причинность представляла собой безличное многообразие возможных режимов, траекторий, напряжений, сходимостей и расходимостей, из которого однажды возникла причинно-следственная реальность. Но тогда остаётся вопрос: почему возник именно мир, в котором появились не просто события, а смысл, сознание, жажда истины, переживание красоты, любовь, нравственный выбор и стремление к совершенству?
Если отвечать, что всё это просто сложилось из перебора возможностей, мы оказываемся перед очень тяжёлой проблемой. Случайный набор символов может давать отдельные совпадения, фрагменты, шум, повторения, но законченная смысловая форма указывает не только на наличие элементов, а на наличие их направленной согласованности. Текст является текстом не потому, что в нём есть буквы, а потому что буквы сошлись в смысл. Музыка является музыкой не потому, что в ней есть звуки, а потому что звуки удержались в отношении, ритме и выразительной форме.
Конечно, в строгой науке из этого нельзя немедленно получить доказательство Бога как экспериментальный результат. Но философски возникает серьёзный вопрос: достаточно ли безличного перебора, чтобы объяснить не только сложность, но и само появление смысла как завершённого отношения?
Если конечная книга имеет смысл, мы спрашиваем не только о том, из каких букв она сложена. Мы спрашиваем, почему эти буквы стали книгой. Если реальность породила сознание, способное отличать истину от лжи, красоту от уродства, любовь от безразличия, совершенство от искажения, мы вправе спросить: не указывает ли это на то, что в её основании лежало нечто большее, чем безличная возможность сочетаний?
Поэтому идея, что до-причинность и до-смысловость были просто неопределённым многообразием, оставляет слишком многое необъяснённым. Она может назвать возможность перехода, но не объясняет, почему переход приобрёл смысловую направленность. Она может предположить возникновение структур, но не отвечает, почему внутри этих структур возникло живое стремление к истине, красоте и полноте.
Здесь человек оказывается перед выбором не между наукой и религией, а между двумя способами понимать основание.
В одном случае он считает, что до-причинность и до-смысловость были безличной средой возможностей, из которой каким-то образом выделился причинный и смысловой мир. Тогда жизнь, сознание и любовь в конечном итоге оказываются поздними эффектами того, что само по себе не жило, не хотело и не знало смысла. Человек становится сложным результатом процесса, который ничего не имел в виду.
В другом случае он допускает, что до-причинная и до-смысловая полнота была полнотой живого бытия. Тогда мир возникает не как случайный остаток слепого процесса, а как раскрытие жизни, способной дать начало иной жизни. Причинность становится не бессмысленным механизмом, а оформлением творческого акта. Смысл возникает не вопреки основанию, а потому что основание само не было лишено глубины смысла. Человек оказывается не программой, случайно увидевшей себя на экране, а существом, в котором сотворённый мир впервые способен ответить своему Источнику.
Верующий человек назовёт такую полноту Духом. Не веществом, не битом, не программой и не скрытой физической средой, а живой полнотой, в которой ещё не разделены причина и следствие, но из которой причинность может быть дарована миру; в которой ещё не оформлен смысл человеческим языком, но из которой смысл может стать жизнью, словом и событием.
В этом контексте слова из Евангелия «В начале было Слово» приобретают особую глубину. Логос — это не просто информация и не компьютерный код. Это не безликая программа, записанная неким внешним инженером. Логос — это смысл, разум, обращённость, творческое основание, в котором жизнь и смысл не появляются случайно, а уже имеют свой источник.
Поэтому нельзя слишком быстро заменить Бога информацией. Информация уже требует различимости. Бит уже предполагает разделение на состояния. Программа уже предполагает возможность исполнения. Если мы спрашиваем о самом начале, надо идти глубже — туда, где ещё не было ни бита, ни физического параметра, ни причинного порядка, ни готового смысла, но была полнота, способная дать им начало.
Именно здесь параметрия получает своё место.
Параметрия не утверждает, что описала Бога формулой. Она не превращает духовное основание в математический объект. Она задаёт путь мысли: прежде параметра должно быть различие; прежде физического различия — допустимость различения; прежде причинности — до-причинность; прежде выраженного смысла — до-смысловость; а в основании всего этого — гипарксис как предразличимая полнота бытия.
Можно записать этот путь так:
гипарксис → до-причинность и до-смысловость → первое саморазличение → причина и следствие, знак и значение → различимость → параметр → состояние → поле → мода → квант и физический мир.
Но если смотреть на этот путь только как на безличную последовательность, в нём остаётся главный провал: почему до-причинность вообще должна была отделиться от самой себя? Почему до-смысловость должна была стать смыслом? Почему полнота не осталась в неразличённости всегда? Почему возникло нечто, способное не только существовать, но и понимать, любить, искать истину и переживать несовершенство?
Здесь безличная модель либо должна скрыто ввести внутреннюю направленность, которую она сама не объясняет, либо признать, что в основании перехода был не просто процесс, а воля.
Именно поэтому мысль о Творце не является здесь чуждым религиозным дополнением к логике. Она возникает как попытка ответить на вопрос о первом саморазличении: если полнота могла оставаться неразличённой, но стала различимой, то переход можно мыслить как акт. А если это акт, то за ним мыслится не только механизм, но и Тот, Кто действует.
При этом акт воли не исключает процесса полноты. Напротив, они могут совпасть. Бог как полнота бытия не вынужден создавать мир, словно в Нём чего-то не хватает. Но Он может свободно раскрыть Свою полноту в ином, дать место различию, времени, причинности, смыслу, жизни и человеку. Мир тогда становится не отделённым обломком Бога и не случайной программой, а событием творческой любви: полнота не теряет себя, но даёт быть тому, что не является ею самой.
В таком понимании первое различение — это не авария и не сбой. Это начало творения. До-причинность отделяется от самой себя как причинный порядок мира. До-смысловость отделяется от самой себя как смысловая возможность жизни. Предразличимое становится различимым. А человек появляется как то существо, которое способно увидеть в мире не только работу законов, но и след смысла.
Возможно, именно поэтому нам недостаточно просто функционировать. Если бы человек был всего лишь программой, удачно запущенной в безличной системе, ему было бы достаточно исполнения операций: жить, размножаться, приспосабливаться, получать удовольствие, избегать боли. Но человеку этого мало. Он спрашивает о правде, ищет красоту, мучается от несправедливости, чувствует в себе жажду совершенства, скорбит о том, что мир не таков, каким должен быть.
Эта жажда сама по себе не является математическим доказательством Бога. Но она согласуется с мыслью, что жизнь происходит не из безразличного основания, а из полноты, в которой смысл, любовь и совершенство имеют источник.
Тогда вопрос о начале мира перестаёт звучать так: «какая причина была первой?» Причина — уже позднее слово. Правильнее спросить:
какая полнота могла впервые различить себя, дать начало причинности и смыслу, не исчерпавшись в созданном мире?
И ответ веры здесь звучит не как уход от размышления, а как его завершение:
это полнота живого Бога, полнота Духа и любви, свободно ставшая началом различимого мира.
Параметрия в этом рассуждении не заменяет богословие и не делает религию физической теорией. Она лишь показывает, почему слова «до-причинность», «до-смысловость», «различимость» и «параметр» ведут не к пустоте, а к вопросу о полноте. И почему в момент, когда полнота отделяется от самой себя и становится миром, мы неизбежно сталкиваемся не только с процессом, но и с волей, не только с результатом, но и с Творцом.
Главная формула здесь может быть такой:
Мир начинается не с первой причины внутри причинной цепи, а с первого саморазличения до-причинной и до-смысловой полноты. Если это саморазличение было не слепым выпадением, а свободным раскрытием живой полноты, тогда начало мира мыслится как акт Творца: Бог захотел быть различённым в ином и дал миру стать со-бытием.
Скачать мою книгу «АМЕТРОН: Предел измерения и глубина реальности»