Ещё в марте на заседании Совета по культуре Владимир Путин поддержал идею создания альтернативы Нобелевской премии по литературе. Предложение озвучил Захар Прилепин, отметивший, что существующая премия давно превратилась в политический инструмент Запада. Писатель как минимум с начала СВО говорит о необходимости новой премии, и не он один. Вопрос назрел давно.
Впрочем, "альтернатива" — не совсем точно: за это цепляются злопыхатели, чтобы показать якобы ничтожность заявки. Создать своё. Конкурентная среда — разве это плохо?
Ангажированность Нобелевской премии, отсутствие объективности и использование этого премиального института в качестве инструмента западного идеологического диктата давно являются общим местом, и едва ли на этот счёт могут возникнуть какие-то возражения. Определённая односторонняя идеологическая заряженность Нобелевки уже стала притчей во языцех. Зачастую выбор Нобелевского комитета и вовсе превращается в анекдот.
Другой момент заключается в созданном мифе о высшей авторитетности Нобелевской премии, которая якобы является главным мерилом литературного качества, что совершенно не соответствует действительности. Впрочем, мифу вовсе и не обязательно быть соотнесённым с реальностью, для него важнее навязанные представления, безапелляционные суждения. Устойчивые стереотипы и предрассудки легализуют манипулятивные посылы, прикрывают истинные цели и задачи.
Так, к примеру, современное искусство не только связано с понятием "мягкой силы", проводящей контрабандой те или иные идеологические нарративы, но и сближается с финансовым инструментом, ускорителем процесса глобализации. Поэтому и применение понятия "искусство" весьма условно. Современное искусство спекулятивно пользуется прежними представлениями, само же далеко отстоит от них. Такими же условностями являются эстетика, талант, особенно по сравнению с силой продвижения, медийностью, пиар-технологиями. В этой ситуации успех, признание художника или литератора зависят не столько от его способностей, сколько от влияния внехудожественных факторов — как правило, от диктата западной системы глобализации и стандартизации.
Выдающийся отечественный мыслитель Вадим Кожинов в своё время писал о тенденциозности Нобелевской премии, её "мнимой всемирности". Доказывал, что её "всемирная авторитетность — не более чем пропагандистский миф".
Кожинов настаивал, что секрет престижа премии заключается не в объективности и точности решений (они зачастую весьма сомнительны), а в величине вознаграждения, на которой и строился миф о её авторитетности. Кожиновская критика этого самого известного премиального литературного института так и называется: "Нобелевский миф".
Памятен отказ от Нобелевки в 1964 году Сартра, не желавшего впадать в зависимость и старавшегося сохранить писательскую свободу. Уже тогда он отмечал, что "Нобелевская премия на деле представляет собой награду, предназначенную для писателей Запада либо "мятежников" с Востока". За прошедшие десятилетия структура ещё сильней закостенела, и весь престиж остался только лишь в величине денежного вознаграждения и держится на инерции восприятия.
На самом деле разговор о необходимости своей премии, претендующей на всемирность, лишь опосредованно связан с СВО. Не стоит воспринимать эту инициативу только лишь в качестве следствия нынешнего конфликта России с Западом, а значит, в какой-то мере как конъюнктурную историю на злобу дня. Дело в том, что Спецоперация связана с попытками преодоления затяжной интервенции в культурной сфере. В тех реалиях все заявления о необходимости своей премии воспринимались бы как смехотворные фантазии, далёкие от действительности. Но при движении мира по пути к многополярности необходимы альтернативы, многоголосие в культурной и литературной сферах. Сейчас речь идёт лишь о том, кто предложит альтернативу, выдвинет свои ориентиры, станет застрельщиком давно напрашивающихся процессов. Это рано или поздно произойдёт. Можно всё упустить.
Но возникает и другая проблема: потянет, решится ли Россия? Сможет ли страна, где в культурной среде властвует косность и формализм, а либеральная, западническая догматизация и зашоренность всё ещё необычайно сильны; преодолеть робость, отсутствие уверенности в себе, привычку следовать за другим, который якобы только и может оценить, вынести вердикт, выстроить ценностную систему? Сумеет ли Россия преодолеть навязанный стереотип литературной провинции?
А ведь тут если не планировать дело вдолгую, на десятилетия, на успех и результат, то лучше и не начинать. Профанация нанесёт гигантский ущерб. Опять же, свирепствующая грантовая (или проектная) система уничтожает навыки длительного планирования, ориентацию на большую перспективу, а значит, убивает культуру, оставляя лишь пыль, которая оседает так же быстро, как и поднимается.
Сможет ли Россия, где значение писательского слова нивелировано, где статус писателя до сих пор ниже плинтуса, а его дело воспринимается, мягко говоря, как несерьёзное (а если работаешь не по канонам либеральных догматов, то и сам становишься отверженным)? Сумеет ли Россия, живущая во многом писательским прошлым и весьма высокомерно смотрящая на своё литературное настоящее?
Утвердительный ответ, подкреплённый действиями, будет свидетельствовать о том, что та самая интервенция преодолевается, а культура в стране становится по-настоящему суверенной.
На мой взгляд, премия должна быть русской, с международным советом авторитетных деятелей культуры, но это не значит, что она будет открытой только для литераторов, пишущих на русском языке. Русскость премии должна заключаться в её распахнутости и всемирной отзывчивости, ориентации на диалог и симфонию культур.
Называться она может в честь Льва Толстого — одного из самых известных отечественных писателей, тенденциозно обойдённых Нобелевской премией. На аверсе лауреатской медали — профили Толстого и Достоевского.
Русскость премии — в антиколониализме и цветущей сложности мира, в истории общности народов и культур, в сочетании традиционализма и революционности, в победительности, в жёстком противостоянии различным формам крайнего национализма, нацизма, фашизма и исключительности.
Философия премии — своеобразное воплощение многовековой мечты о золотом мосте между цивилизациями и народами, выражение концепции Петра Первого о круговороте или передвижении наук, о России как о центре, связующем Запад и Восток, своеобразном коммуникаторе полицентричного мира.
Русскости премии не надо пугаться. У нас есть что сказать миру, есть и желание услышать слово в ответ, присутствует жажда продуктивной коммуникации и культурного диалога для познания себя и мира.
Премиальный фонд? Какой-нибудь олигарх, нажившийся в своё время на растаскивании общенародного, вполне мог бы поспособствовать — отписать часть состояния, чтобы стать русским Нобелем. Впрочем, с олигархом — утопия.
Реальность же в том, что Россия должна перестать быть ведомой, зависимой от мнения другого, от чужих иерархий, ценностей и правил. Должна стать инициативной, авангардной. Смелой, решительной и волевой. Альтернатива Нобелевки — наш тест на зрелость.
Андрей Рудалёв