Галина узнала случайно. Не из разговора, не от подруги и не потому что догадалась. Просто в принтере застрял лист.
Она пришла на работу раньше обычного. Без пятнадцати восемь, когда в офисе ещё пусто и пахнет вчерашним кофе из чьей-то забытой чашки. Принтер мигал оранжевым. Галина открыла крышку, вытащила замятый лист и машинально посмотрела на текст.
Ведомость. За март.
Сначала она подумала, что ошиблась строкой. Провела пальцем по фамилиям: Кузнецова, Ларин, Маслова, Рябова. Потом нашла свою. Кириллова Г.В.
Цифра стояла чётко, без ошибки. Тридцать одна тысяча четыреста. Рядом, строкой выше, Маслова. Та самая Маслова, которая пришла полтора года назад и до сих пор путала коды в накладных. Сорок две тысячи.
Галина положила лист обратно в лоток. Потом забрала. Потом снова положила. И наконец просто сложила его вчетверо и убрала в карман пиджака.
Руки она помыла дважды, хотя трогала только бумагу.
***
Она работала в этой компании пять лет. Не пять громких, заметных лет с повышениями и грамотами. Пять тихих, ровных лет, когда приходишь к девяти, уходишь в шесть, иногда задерживаешься до восьми и ни разу не слышишь «спасибо» от начальника.
Игорь Павлович Федотов. Директор отдела логистики. Человек с мягким голосом, привычкой поправлять очки и манерой разговаривать так, будто он всегда делает тебе одолжение.
— Галина, ну вы же понимаете, сейчас непростое время.
Он говорил это каждый раз, когда она заводила разговор о зарплате. Непростое время длилось пять лет.
Первый раз она спросила осторожно, через полгода после устройства. В коридоре, тихо, будто просила не о своих деньгах, а о чужой милости.
— Игорь Павлович, я хотела уточнить по ставке. Мне кажется, при собеседовании обсуждали другую сумму.
Он посмотрел на неё поверх очков.
— Вы же на испытательном были, Галина. Мы обговаривали стартовую позицию. Всё придёт, не переживайте.
Она не переживала. Она ждала.
Через год спросила снова. На этот раз в кабинете, при закрытой двери.
— Коллеги получают больше. Я не жалуюсь, просто хотела понять логику.
Он снял очки, потёр переносицу.
— Галина, у каждого своя ситуация. У кого-то стаж, у кого-то другие обязанности. Вы же не хотите, чтобы я обсуждал чужие зарплаты?
И она замолчала. Потому что вопрос был поставлен так, что любое продолжение выглядело бестактностью. Она вышла из кабинета, села за стол, открыла таблицу с накладными и работала до семи вечера. Больше в тот месяц не спрашивала.
Смешно сказать, но после того разговора она даже почувствовала вину. Будто нарушила какое-то негласное правило. Будто спрашивать о деньгах за свою работу стыдно.
***
Галине было сорок три. Она жила одна, в однушке на Чертановской, с кошкой по имени Бусинка, которую завела случайно: подобрала у подъезда три года назад и так и не отнесла в приют. Бусинка ела дорогой корм, потому что обычный ей не шёл. Это была единственная статья расходов, на которую Галина не экономила.
Все остальные расходы были расписаны в тетрадке. Не в приложении, не в телефоне, а в обычной тетрадке в клетку. Она покупала их в «Фикс Прайсе», по двадцать рублей за штуку. Каждый месяц новая. На обложке она писала месяц и год.
Коммуналка. Проездной. Еда. Бусинка. Телефон. Зубной врач, раз в полгода. Обувь, раз в сезон, если нужна.
На новые туфли она откладывала по тысяче. На зимнюю куртку с октября.
Не то чтобы она бедствовала. Не голодала, не просила в долг. Просто всё было впритык. Настолько впритык, что любая внеплановая трата вызывала не раздражение, а лёгкую тошноту. Когда в феврале потёк кран, она два дня подставляла кастрюлю, потому что вызвать сантехника стоило три тысячи, а до зарплаты оставалось девять дней.
Она знала, что коллеги живут иначе. Лариса из соседнего отдела ездила в Турцию. Маслова, та самая, покупала кофе в автомате каждое утро, по сто пятьдесят рублей за стаканчик, и ни разу не задумалась, что это четыре с половиной тысячи в месяц.
Галина приносила чай из дома. В термокружке с отбитой ручкой.
***
Тот лист из принтера она не выбросила. Он лежал дома, в ящике комода, под старыми квитанциями за свет. Она доставала его раз в неделю. Разворачивала, смотрела на цифры, складывала обратно.
Иногда считала. Разница с Масловой: десять тысяч шестьсот. В месяц. За год это сто двадцать семь тысяч. За пять лет, если разница была всегда, больше шестисот тысяч.
Шестьсот тысяч.
Это была не абстрактная сумма. Это был ремонт ванной, который она откладывала четвёртый год. Это был кран, который ещё подтекал. Это были туфли без скидки. Поездка к матери в Воронеж не раз в год, а хотя бы два. Нормальная куртка, а не «ладно, ещё сезон походит».
Она не плакала. Плакать не получалось. Получалось только считать.
Кстати, самое странное было не в цифрах. Самое странное она поняла позже, когда вечером перебирала документы в поисках своего трудового договора. Договор нашёлся в файловой папке, между полисом ОМС и копией диплома. Она открыла его и прочитала.
Оклад: тридцать пять тысяч рублей.
Тридцать пять. Не тридцать одна четыреста.
Она перечитала строку. Потом закрыла договор. Потом открыла снова. Поднесла ближе к лампе, будто свет мог поменять цифры.
Тридцать пять тысяч. Чёрным по белому. С печатью и подписью.
Она получала на три с половиной тысячи меньше, чем было написано в её собственном договоре.
***
Спать в ту ночь не получилось. Бусинка пришла на подушку, свернулась калачиком и мурлыкала. Галина лежала с открытыми глазами и слушала, как за стеной сосед смотрит телевизор. Какое-то ток-шоу, приглушённый смех аудитории.
Она думала о разном. О том, как пять лет назад радовалась, что её взяли. О том, как Игорь Павлович на собеседовании сказал: «Мы ценим людей, которые не подводят». О том, как она ни разу не опоздала. Ни разу не взяла больничный, хотя зимой болела трижды, просто пила парацетамол и ходила на работу.
Потом она подумала о Масловой. Маслова была младше на пятнадцать лет, носила яркие свитера и разговаривала громко. Маслова однажды потеряла накладную на шестьдесят тысяч рублей и плакала в туалете, а Галина нашла эту накладную за десять минут, потому что знала, где что лежит. Масловой платили на десять тысяч больше.
Потом она подумала, что давно не звонила матери. Мать жила в Воронеже, с сестрой. Сестра работала медсестрой и тоже получала мало, но, по крайней мере, знала, сколько именно.
Около двух ночи Галина встала, налила воды и выпила стоя, у раковины. Вода была тёплая. Она забыла включить фильтр.
Утром она пошла на работу как обычно. Без пятнадцати восемь. В офисе было пусто. Принтер не мигал.
***
Месяц она ничего не делала. Ходила на работу, заполняла документы, отправляла отчёты. Разговаривала с коллегами. Пила чай из термокружки. Улыбалась, когда нужно было улыбаться.
Она не рассказала никому. Ни подруге Наташе, с которой виделась раз в две недели по субботам, ни матери по телефону. Даже Бусинке не рассказала, хотя обычно разговаривала с ней вслух, пересказывая рабочий день.
Она боялась. Не конкретного увольнения или скандала. Она боялась, что ей скажут: «Ну а что ты хотела?» Или: «Надо было сразу спросить». Или: «Сама виновата, что молчала».
Этот страх был хуже обиды. Обида хотя бы давала право злиться. А страх просто сжимал горло и не давал произнести первое слово.
Однажды в обеденный перерыв она набрала в поисковике: «имеет ли право работодатель платить меньше, чем в договоре». Сайт открылся, но она тут же закрыла вкладку. Потом открыла снова. Прочитала первые два абзаца, ничего не поняла, потому что там было много слов, которые ей ничего не говорили: компенсация, нарушение условий трудового договора, статья 136 ТК.
Она закрыла телефон и пошла мыть чашку. Чашку она мыла долго, хотя чай был без сахара.
***
Двинулось всё из-за Ларисы. Лариса работала в соседнем отделе, была старше Галины на два года и носила серёжки-кольца, которые покачивались, когда она говорила. Лариса говорила много.
Они стояли у автомата с водой. Галина набирала стакан, Лариса ждала.
— Слушай, а ты давно ведомости видела?
— Какие ведомости?
— Расчётные. Наши, зарплатные.
Галина поставила стакан на полочку автомата. Вода пролилась на край.
— Я свою получаю на карту.
— Да я тоже. Но листки расчётные раньше в бухгалтерии давали. А сейчас перестали. Я спросила у Кати, а она говорит, что Федотов запретил.
Галина промокнула лужицу салфеткой.
— Зачем запретил?
— Вот и я думаю. Зачем человеку прятать бумагу, если в ней всё чисто?
Лариса забрала свой стакан и ушла. Серёжки качнулись.
Галина простояла у автомата ещё минуту. Потом выбросила салфетку и вернулась за стол.
Вечером дома она достала тот лист из комода. Развернула. Он уже начал протираться на сгибах. Она посмотрела на фамилии. Ларисы там не было. Другой отдел.
Но рядом с фамилией Ларина стояло: тридцать восемь тысяч пятьсот. Ларин работал оператором. Он пришёл два года назад, после армии, двадцатичетырёхлетний парень, который гонял на самокате и носил наушники даже в офисе. Тридцать восемь пятьсот.
Галина убрала лист. Легла. Бусинка не пришла. Галина встала, нашла её на кухне, на подоконнике, сидящую мордой к стеклу.
— Ну и сиди, — сказала Галина.
Потом вернулась и взяла кошку на руки. Та не сопротивлялась.
***
Через неделю она позвонила на горячую линию трудовой инспекции. Номер нашла в интернете, записала на бумажку, бумажку положила в кошелёк рядом с карточкой поликлиники.
Звонила с работы, в обеденный перерыв, из туалета на первом этаже. Там было тихо и пахло хлоркой.
Трубку взяли не сразу. Сначала автоответчик, потом музыка, потом гудки. Потом женский голос:
— Государственная инспекция труда, слушаю вас.
Галина хотела объяснить всё по порядку. Приготовила в голове: пять лет, ведомость, договор, разница. Но вместо этого сказала:
— Мне платят меньше, чем написано в договоре. Это нормально?
Пауза на том конце.
— Нет. Это нарушение. Вам нужно подать обращение. Вы можете электронно, через сайт, или лично прийти в инспекцию.
— А можно просто спросить? Если я подам, он узнает?
— Кто?
— Начальник.
— При проведении проверки работодатель уведомляется. Но ваши персональные данные как заявителя не раскрываются. Хотя на практике... ну, вы понимаете.
Галина понимала. На практике в отделе из восьми человек нетрудно догадаться, кто написал жалобу.
— Спасибо, — сказала Галина и повесила трубку.
Она постояла у зеркала. Глаза были обычные. Ничего в них не изменилось. Руки сухие. Она вымыла их под краном, долго, как всегда, хотя касалась только телефона.
***
Два месяца она собирала документы. Не быстро и не ловко. Скорее медленно и путано.
Сначала она попыталась найти расчётные листки. За пять лет их должно было быть шестьдесят. Дома нашлись четыре. Два за прошлый год, один позапрошлогодний и один совсем старый, с загнутым уголком. Остальные она выбрасывала. Кто хранит расчётные листки? Она и квитанции-то хранила только потому, что боялась, что придут с перерасчётом.
Потом она попыталась заказать справку 2-НДФЛ через налоговую. Зашла на сайт, ввела пароль, пароль не подошёл. Восстановила, получила новый, вошла, нашла раздел. Справки были. За каждый год. Она скачала все пять.
Цифры в справках не совпадали с договором. Во всех пяти.
Она распечатала справки на работе. Не сразу. Сначала подождала, пока все уйдут на обед. Потом поняла, что принтер в бухгалтерии, а бухгалтерия тоже ушла. Подождала ещё день. На следующий день распечатала утром, до начала рабочего дня. Листы убрала в сумку, сумку поставила под стол, ногой прижала к тумбочке.
Копию трудового договора она сделала дома, на маленьком сканере, который купила три года назад на «Озоне» за две тысячи рублей. Сканер жужжал и медленно тянул страницу. Скан получился кривой, с тенью от стола. Она переделала. Второй раз получилось не лучше. На третий она подложила белый лист снизу, и вышло нормально.
Самое трудное было найти юриста. Не потому что их мало. Потому что Галина не знала, какой нужен. Трудовой? Гражданский? Просто юрист?
Наташа, подруга, знала юриста по разводам. Галина не разводилась. Мать в Воронеже посоветовала «того мальчика, который помогал соседке с пенсией». Мальчику было, по словам матери, лет шестьдесят.
Галина нашла сама. В интернете, по запросу «юрист по трудовым спорам москва недорого». Третья ссылка. Анна Сергеевна Тополева. Кабинет на «Павелецкой», второй этаж, дверь без таблички.
***
Анна Сергеевна оказалась невысокой женщиной лет пятидесяти с рыжими волосами и очками на цепочке. На столе у неё стояла чашка с надписью «Лучшей маме». Чашка была пустая и стояла на стопке бумаг.
Галина положила перед ней всё: договор, справки, тот самый лист из принтера, четыре расчётных листка.
Анна Сергеевна надела очки. Читала молча. Листок из принтера повертела в руках, посмотрела на свет, положила отдельно.
— Это не ваш экземпляр.
— Я знаю. Он застрял в принтере.
— Понятно.
Она открыла договор. Пробежала глазами. Остановилась на строке с окладом. Потом взяла справку 2-НДФЛ. Посмотрела на одну, на другую. Написала что-то в блокноте. Блокнот был в клетку, как у Галины.
— Разница есть, — Анна Сергеевна сняла очки. — По вашим справкам начисленная зарплата за каждый месяц ниже, чем оклад по договору. Стабильно. Это не разовая ошибка.
Галина сидела прямо. Руки лежали на коленях.
— А то, что другим платят больше?
— Это другая история. Там сложнее. Нужно доказывать, что работа равноценная, что условия одинаковые. Это долго и не всегда выигрышно.
Пауза.
— Но вот это, — Анна Сергеевна постучала пальцем по договору, — это проще. Есть договор, есть начисления. Цифры не совпадают. Это прямое нарушение.
— И что я могу сделать?
— Подать иск. Потребовать доплату разницы за весь период. Плюс компенсацию за задержку.
Галина посмотрела на пустую чашку с надписью «Лучшей маме».
— Сколько это будет? Разница?
Анна Сергеевна перелистнула блокнот. Написала цифру. Повернула лист к Галине.
Двести шестнадцать тысяч.
— Это только по разнице оклад минус фактическое начисление. За пять лет. Без компенсации, без суда. Просто разница.
Галина посмотрела на цифру. Потом на юриста. Потом снова на цифру.
— А он узнает?
— Конечно, узнает. Это суд.
— Я потеряю работу.
— Уволить вас за подачу иска он не имеет права. Но создать условия, при которых вы сами уйдёте, может. Я не буду врать. Бывает по-разному.
Галина взяла сумку. Потом поставила обратно.
— Мне подумать.
— Подумайте. Только учтите: срок исковой давности по трудовым спорам, один год. За ранние периоды сложнее. Чем дольше думаете, тем меньше можно взыскать.
***
Она думала три недели. Это не значит, что она сидела и рассуждала. Она работала. Заполняла таблицы. Проверяла накладные. Подшивала счета. Отвечала на письма. Ходила на совещания.
Игорь Павлович проводил совещания по понедельникам. Садился во главе стола, раскладывал папку, снимал очки, протирал их салфеткой и начинал говорить. Голос у него был мягкий, даже когда он делал замечания.
— Галина, по отгрузке на Самару у вас ошибка в дате. Исправьте к обеду.
Она кивала. Исправляла. К обеду.
Маслова на совещаниях сидела с телефоном под столом. Ларин рисовал в блокноте машинки. Игорь Павлович их не замечал. Или замечал, но не считал нужным поправить.
Галину он замечал всегда. Не потому что она была лучшей. А потому что она никогда не спорила.
На третьей неделе она увидела, как Маслова получает премию. Игорь Павлович вручил ей конверт после совещания, при всех, и сказал:
— За оперативную обработку документации.
Галина обработала ту же документацию. Только быстрее. И без ошибки в дате.
Конверта она не получила.
Вечером дома она открыла ноутбук. Бусинка прыгнула на клавиатуру. Галина сняла кошку, посадила рядом, открыла почту и написала Анне Сергеевне письмо. Короткое.
«Анна Сергеевна, я решила. Давайте подадим иск».
Отправила. Закрыла ноутбук. Открыла снова, перечитала. Закрыла.
Бусинка снова залезла на клавиатуру. На этот раз Галина не стала её убирать.
***
Иск подали в мае. Городской суд, трудовые споры. Анна Сергеевна составила заявление, приложила копии документов. Галина подписала.
Подпись далась ей не с первого раза. Рука дёрнулась, и первая буква получилась кривая. Анна Сергеевна посмотрела на неё и ничего не сказала. Достала чистый бланк.
— Ещё раз.
Со второго раза получилось нормально.
Через два дня на работе ничего не изменилось. Через неделю тоже. Галина ждала вызова, скандала, разговора. Ничего.
На третьей неделе Игорь Павлович позвал её в кабинет. Она думала: вот оно. Но он спросил про отгрузку на Нижний Новгород. Обычный рабочий вопрос. Она ответила, вышла и села за стол. Колени были ватные.
Она не рассказала коллегам. Ни Ларисе, ни тем более Масловой. Только Наташе, по телефону, в субботу вечером.
— Ты с ума сошла, — сказала Наташа.
— Может быть.
— Он тебя уволит.
— Не имеет права.
— Галь, ты когда-нибудь видела, чтобы начальник, которому предъявили иск, просто смирился и стал нормально платить?
Галина не видела. Потому что она вообще никогда не подавала в суд. Ни на кого. Даже на соседа, который залил её ванную четыре года назад, она не подала. Просто высушила потолок и покрасила водоэмульсионкой.
— Я не могу больше молчать, — сказала Галина.
— Ты и так пять лет молчала.
— Вот поэтому.
Наташа помолчала.
— Ладно. Если что, я тебе помогу. Не знаю как, но помогу.
Галина положила трубку. Бусинка сидела на кухне, на своём обычном месте, у миски. Галина насыпала ей корм. Дорогой. Привычка осталась даже тогда, когда до зарплаты было три дня и в кошельке лежала одна тысяча.
***
Повестка в суд пришла Игорю Павловичу через полтора месяца.
Галина узнала об этом не из официального письма. Она узнала по звуку. Дверь его кабинета закрылась резче обычного. Потом открылась. Потом голос. Не мягкий. Другой.
— Катя, зайди.
Катя из бухгалтерии вошла к нему и провела в кабинете сорок минут. Вышла с красным лицом и посмотрела на Галину. Быстро, коротко, и отвернулась.
После обеда Игорь Павлович вызвал Галину.
Кабинет был маленький, с одним окном и фикусом, который давно засох, но его не выбрасывали. На столе лежала папка. Синяя, с белой наклейкой.
— Присядь.
Он впервые сказал «присядь», а не «присаживайтесь, Галина».
Она села.
— Это правда, что ты подала в суд?
Она кивнула.
Он потёр переносицу. Очки лежали на столе, рядом с папкой.
— Зачем?
— Мне платят меньше, чем в договоре.
Он посмотрел на неё долго. Она выдержала. Это далось ей тяжелее, чем подпись на иске.
— Галина, мы могли решить это без суда.
— Я пыталась. Два раза.
Он откинулся на спинку кресла.
— Ну допустим. И что, ты думаешь, будет дальше?
— Суд разберётся.
Он усмехнулся. Не зло. Скорее устало. Или удивлённо. Она не могла разобрать.
— Ладно. Иди работай.
Она встала. У двери обернулась. Он уже смотрел в монитор.
***
Четыре месяца до суда были странными.
Её не уволили. Не отстранили. Не перевели в другой отдел. Формально всё оставалось как раньше.
Но мелочи изменились.
Игорь Павлович перестал здороваться первым. Раньше всегда говорил «доброе утро» каждому, кто попадался на глаза. Теперь проходил мимо. Кивал, если Галина здоровалась первой, но без слов.
Маслова однажды спросила в курилке, при Ларисе:
— Галь, а чего Федотов на тебя косится?
Галина пожала плечами.
— Может, я не то надела.
Лариса посмотрела на неё внимательно. Серёжки не качнулись.
На совещаниях Игорь Павлович стал давать ей больше заданий. Не очевидно, не грубо. Просто чуть больше, чем остальным. Отгрузка на Самару, на Нижний, на Краснодар. Проверка актов. Сверка с поставщиками. Два новых контрагента.
Она справлялась. Уходила в семь, иногда в восемь. Ничего не говорила.
В августе он не подписал ей заявление на отпуск.
— Сейчас горячий сезон, Галина. Перенесёте на октябрь.
Она перенесла.
В октябре он снова не подписал.
— Ноябрь.
На этот раз она не стала спорить, а просто написала Анне Сергеевне. Та ответила коротко: «Фиксируйте. Это пригодится».
Галина сфотографировала заявление с его резолюцией. Фотография получилась размытая. Она переделала. Вторая вышла нормальная.
***
Суд был в декабре. Пятнадцатого числа, понедельник.
Галина надела серый пиджак, тот самый, с карманом, где когда-то лежал сложенный вчетверо лист. Теперь в кармане лежала только салфетка.
Анна Сергеевна ждала у входа. Чашки «Лучшей маме» с ней, конечно, не было, но очки на цепочке были те же.
— Готова?
— Нет.
— Нормально. Никто никогда не готов.
Зал оказался маленький. Два стола, судья, секретарь за ноутбуком. На стороне ответчика сидел молодой мужчина в костюме. Представитель компании. Не Игорь Павлович. Он не пришёл.
Галину это почему-то задело. Она не знала, чего ожидала. Может, что он придёт и скажет: «Мы могли решить без суда». Ещё раз. Как в кабинете. Но его не было.
Молодой юрист разложил бумаги. У него были ровные, аккуратные руки. Ручка лежала параллельно краю стола.
Судья, женщина лет пятидесяти пяти, в чёрной мантии, листала дело.
— Истец, изложите суть.
Анна Сергеевна встала.
— Ваша честь, моя доверительница работает в ООО «Лоджик Транс» с мая 2021 года. Согласно трудовому договору, её оклад составляет тридцать пять тысяч рублей. Фактически за весь период работы ей начислялась заработная плата в размере от тридцати одной до тридцати двух тысяч рублей ежемесячно. Данные подтверждаются справками 2-НДФЛ, которые предоставлены в материалы дела. Мы просим взыскать разницу между установленным окладом и фактическим начислением за весь период, а также компенсацию за задержку выплаты.
Судья посмотрела на представителя ответчика.
— Ответчик?
Молодой юрист поправил ручку.
— Мы полагаем, что оклад был скорректирован в соответствии с внутренними распоряжениями руководства. К сожалению, я не располагаю этими распоряжениями в данный момент.
Судья подняла бровь.
— У вас нет подтверждения изменения оклада?
— Мы подготовим к следующему заседанию.
Судья сделала пометку. Потом посмотрела на Галину.
— Вы подписывали дополнительные соглашения к трудовому договору об изменении оклада?
Галина встала. Колени были ватные, как в тот раз в кабинете.
— Нет. Ничего не подписывала.
— Вас уведомляли письменно об изменении условий оплаты?
— Нет.
Судья кивнула.
— Следующее заседание через три недели. Ответчику предоставить документы.
Всё заняло двадцать минут.
На улице шёл снег. Мелкий, колючий, декабрьский. Галина стояла у крыльца суда и смотрела, как снежинки тают на рукаве пиджака. Серого пиджака без сложенного вчетверо листа.
— Нормально прошло, — Анна Сергеевна застёгивала куртку.
— Нормально? Что это значит?
— Что у них ничего нет. Если бы были документы, они бы принесли.
Галина кивнула. Снежинка села на нос.
***
На второе заседание ответчик принёс приказ. Один. Без подписи Галины. Без уведомления. Без даты ознакомления.
Анна Сергеевна посмотрела на приказ. Потом на судью. Потом на молодого юриста.
— Это приказ о снижении оклада без согласия работника и без уведомления за два месяца. Статья 74 Трудового кодекса требует письменного уведомления. Статья 72 требует соглашения сторон при изменении условий договора. Ни того, ни другого нет.
Молодой юрист записал что-то в блокнот. Блокнот у него тоже был в клетку.
Судья задала вопрос:
— Ответчик может предоставить подтверждение ознакомления работника с приказом?
— К сожалению, документ об ознакомлении в архиве не обнаружен.
Судья закрыла папку.
***
Решение вынесли в январе. Четырнадцатого. Вторник.
В пользу Галины.
Взыскали разницу за три года (за более ранний период суд отказал по пропуску срока давности) плюс компенсацию за задержку. Общая сумма: сто сорок одна тысяча семьсот двенадцать рублей.
Не двести шестнадцать, как считала Анна Сергеевна. Меньше. Потому что за первые два года срок прошёл.
Сто сорок одна тысяча.
Галина сидела в коридоре суда и держала копию решения. Бумага была тёплая от принтера. На ней стояла печать, дата и подпись судьи.
Она достала телефон. Позвонила матери.
— Мам, я выиграла суд.
Мать долго молчала.
— Какой суд? Ты болеешь?
— Нет, мам. Мне на работе недоплачивали. Пять лет. Я подала в суд и выиграла.
Ещё одна пауза.
— Сколько тебе должны?
— Сто сорок одну тысячу.
Мать помолчала.
— Ты хоть поела сегодня?
Галина рассмеялась. Впервые за полгода. Громко, прямо в коридоре суда. Охранник у двери посмотрел на неё и отвернулся.
— Поела, мам. Поела.
***
На работу она вернулась на следующий день. Утро было обычное. Без пятнадцати восемь. Запах вчерашнего кофе. Принтер не мигал.
Игорь Павлович пришёл к десяти. Прошёл мимо её стола, не поздоровался. Потом из кабинета позвал Катю. Катя вышла через пятнадцать минут. Не смотрела на Галину.
Никто не смотрел на Галину. Не потому что знали. А потому что чувствовали.
Маслова, правда, спросила:
— Галь, ты чего такая?
— Какая?
— Ну... другая.
Галина улыбнулась. Не широко. Просто улыбнулась.
— Нормально я, Ир. Работаю.
Через неделю на карту упала зарплата. Тридцать пять тысяч. Полный оклад. Без вычетов, кроме налога. Как было написано в договоре пять лет назад.
Она посмотрела на цифру в приложении банка. Потом закрыла экран. Потом открыла снова.
Тридцать пять.
Через месяц пришла компенсация. Двумя траншами. Сначала восемьдесят тысяч, потом остаток.
Галина купила новую куртку. Не на распродаже. Просто пришла в магазин, примерила и купила. Синюю, с капюшоном. Продавщица спросила: «Вам завернуть?» Галина сказала: «Я в ней пойду».
На улице было холодно, но куртка грела.
***
Через два месяца она уволилась. Не потому что Игорь Павлович давил. Он почти перестал. Даже здоровался снова, хотя без прежней мягкости.
Она уволилась потому, что больше не могла сидеть за тем столом. Не от обиды. От усталости. Пять лет молчания не проходят бесследно. Они оставляют отпечаток на том месте, где ты сидишь. На стуле, на столе, на клавиатуре, на термокружке с отбитой ручкой.
Заявление она написала от руки. Буквы вышли ровные, подпись с первого раза.
Игорь Павлович подписал без комментариев. Только внизу листа, где была его резолюция, написал: «Не возражаю».
В последний день Маслова подарила ей открытку. С надписью «Удачи!» и нарисованным котом. Кот был рыжий, не похожий на Бусинку.
Лариса пожала руку. Серёжки качнулись.
— Ты молодец, — сказала Лариса тихо.
Галина поняла, что Лариса знала. Может, не всё. Может, только догадывалась. Серёжки качнулись ещё раз.
***
Новую работу она нашла через три недели. Логистика, другая компания, на «Тульской». Зарплата сорок тысяч. Всё в договоре, всё прозрачно. Расчётные листки выдавали каждый месяц.
Она проверяла их. Каждый. Разворачивала, смотрела на строку с окладом, сверяла с договором. Складывала в папку. Папку хранила дома, в комоде, на том самом месте, где когда-то лежал сложенный вчетверо лист из чужого принтера.
Матери она позвонила в конце февраля.
— Мам, у меня новая работа.
— Хорошая?
— Пока не знаю. Но платят как договорились.
Мать помолчала.
— Галь.
— Что?
— Я горжусь тобой.
Галина держала трубку. За стеной сосед опять смотрел ток-шоу. Бусинка сидела на подоконнике, мордой к стеклу. Куртка висела в коридоре. Синяя, с капюшоном.
В тетрадке за февраль, на первой странице, она написала: «Еда, проездной, Бусинка». А ниже, мелким почерком, приписала: «Куртку не записывать. Она не расход. Она подарок».
Тетрадка стоила двадцать рублей. Клетчатая. Как всегда.