Сначала о маленькой неточности, которая кочует из паблика в паблик. «Не дай мне Бог сойти с ума». Пушкин написал не накануне дуэли. Стихотворение обычно датируется 1833 годом. А развязка на Чёрной речке прогремит в январе 1837-го.
Между этими событиями почти четыре года. Две осени в Болдине, «Медный всадник», «Пиковая дама» и «Капитанская дочка». Это расстояние, которое отделяет зрелого мужчину от другого мужчины, а не последний шаг.
Но ощущение, что стихи написаны в преддверии, не случайно. Они и правда звучат как порог.
Откуда взялся этот текст
Год 1833-й для Пушкина тяжёлый и странно плодотворный. Он работает над «Историей Пугачёва», ездит в Оренбург и Казань. Осенью застревает в Болдине и пишет так, как умеет только он: быстро, плотно, с холодной точностью.
И вот среди всего этого короткое стихотворение в пять шестистиший.
Без посвящения, без повода, который легко указать пальцем. Просто внутренний монолог человека, который пробует на язык слово «безумие». И понимает, что вкус его совсем не такой, как ему рассказывали.
Любопытная деталь: при жизни Пушкин это стихотворение не публиковал. Оно появилось в печати только в собрании сочинений 1841 года, подготовленном Жуковским. То есть автор писал его не для читателя, а для себя.
Что говорят первые строфы
Начало многие помнят со школы:
Дальше идёт удивительный поворот, который школьная программа любит обсуждать. Пушкин признаётся, что с ума сойти ему было бы… приятно и даже соблазнительно.
Я перечитывала эти строки в разном возрасте, и каждый раз слышала их иначе. В двадцать лет это казалось мне романтикой. В тридцать усталостью человека, который слишком много думает. А сейчас, в сорок пять, я слышу здесь чёткий лингвистический жест.
Глагол «пустился» короткий, упругий, почти мальчишеский. Он не вяжется со словом «безумие». И именно из этого диссонанса рождается жуткая лёгкость первых строф.
Поэт рисует свободу. Бред, в котором можно заслушиваться волн, глядеть в «пустые небеса», петь и забываться в чаду нестройных грёз. Звучит почти как приглашение к этой свободе.
И тут он останавливает сам себя.
Поворот, после которого начинается другое стихотворение
Строка «Да вот беда» это шарнир. Маленькое разговорное «вот», вставленное в торжественный регистр, работает как щелчок выключателя. Свет в стихотворении резко меняется.
Вот это в школе уже не разбирают. Слишком конкретно, слишком грубо звучат «дурака», «зверка», «дразнить». Никакой романтики, ни единой. Просто решётка, цепь и чужие лица, которые приходят посмотреть.
Для читателя пушкинской эпохи это был не отвлечённый образ. Мрачные лечебные учреждения XIX века, были на грани богаделен.
Поэт знал об этом не понаслышке. Его старший современник, поэт Константин Батюшков, уже несколько лет был тяжело душевно болен. Пушкин навещал его в 1830 году и, по воспоминаниям, был очень потрясён увиденным. Многие пушкинисты считают, что именно этот визит и навеял стихотворение.
Когда читаешь четвёртую строфу, понимаешь одно: автор не фантазирует, а смотрит.
Финал, которого почти не цитируют
А вот заключительная строфа звучит так:
Обратите внимание, как построено это шестистишие. Поэт сначала отнимает у нас то, чего ждёт ухо: соловья, дубраву, привычные образы лирики. И только после трёх «не» вваливаются звуки, которых не выгонишь: крик, брань, визг, звон.
Это почти кинематографический приём: тишина, тишина, тишина, а потом обвал. И никакого выхода: «ночью» означает, что так будет всегда, каждую ночь, без перерыва.
Я заметила одну тонкость в этой строфе.
В ней нет ни одного глагола действия от лица героя. Только «слышать буду». Герой перестаёт быть субъектом и становится тем, кто принимает звук. Безумие у Пушкина это не вспышка вдохновения, а потеря права на собственное действие.
Именно поэтому финал так пугает. Не цепями и не оковами, а этой грамматической беспомощностью.
Почему школа обходит конец стороной
В программу обычно берут первые три строфы. Дальше на усмотрение учителя, и чаще всего «усмотрение» оказывается в пользу пропуска.
И я с ними полностью согласна.
Причины понятные. Подростку трудно объяснить, зачем поэт так подробно описывает обстановку лечебного дома. Это не вписывается в привычный образ «солнца русской поэзии».
Гораздо удобнее и лучше остановиться на красивой романтической части и сказать: вот видите, Пушкин и о безумии писал красиво.
Но без финала стихотворение разваливается, превращается в чужое.
Вся сила текста в этом соседстве. Свобода и решётка стоят рядом, в одном стихотворении, через слово «беда». И что выбор между ними делает не герой, а общество, которое «запрёт» и «придёт дразнить».
Что это говорит о Пушкине 1833 года
Я долго думала, можно ли назвать это стихотворение пророческим. И пришла к выводу, что нет: это не предчувствие ухода и не мрачное предсказание.
Дело в другом. Это попытка взрослого человека посмотреть прямо на самый неприятный сценарий своей будущей старости. И назвать его словами, без украшений.
Александру Сергеевичу в 1833-м тридцать четыре. У него молодая жена, маленькая дочь, долги, придворная служба, которая его тяготит. Светская жизнь Петербурга отдельное испытание для человека, который умеет работать только в одиночестве.
И вот в этой точке он пишет про цепь, решётку и звон оков.
Я думаю, тут важнее не биография, а внутреннее состояние. Пушкин умел делать со страхом то, что мало кто умеет: называть его. Не отгонять, а проговаривать вслух. После этого страх не исчезает, но перестаёт быть всемогущим.
Если перечитывать стихотворение сегодня
Попробуйте прочитать стихотворение вслух, от первой до последней строфы. Без пауз между ними. И прислушайтесь к собственному голосу.
Вы услышите, как меняется ритм. Сначала он лёгкий, почти танцующий. А к концу тяжёлый, спотыкающийся на согласных: «брань», «визг», «звон». Звукопись здесь работает безотказно. Пушкин буквально заставляет наш речевой аппарат прожить этот путь вместе с ним.
И в этом весь его метод. Не объяснить чувство, а дать читателю пережить его через язык.
А вы замечали раньше, как резко меняется это стихотворение после слов "Да вот беда"?