— Мам, ну ты сама подумай, — сказал Андрей, не отрывая взгляда от телефона. — Мы с детьми ютимся в однушке, Светка на нервах, я на нервах. А ты одна в двушке. Логично же?
Галина Сергеевна стояла у плиты и помешивала суп. Суп она варила с утра, специально, потому что знала: сын приедет голодный. Он всегда приезжал голодный.
— Логично, — сказала она.
— Вот. — Андрей наконец положил телефон на стол. — Ты у нас умная женщина.
Светлана сидела напротив и разглядывала ногти. Ногти у неё были длинные, покрытые лаком цвета переспелой сливы. Галина Сергеевна замечала эти ногти каждый раз и каждый раз думала одно и то же: с такими ногтями трудно что-либо делать по дому.
— Я не говорю «отдай так», — продолжал Андрей. — Мы оформим всё честно. Документы, нотариус, всё как положено.
— А дача? — спросила Галина Сергеевна.
Светлана подняла глаза.
— Галина Сергеевна, мы же договорились. Андрюша с мужиками утеплит веранду, поставим нормальную печь. Там летом красота, вы сами говорили.
— Летом, — кивнула Галина Сергеевна. — Летом там хорошо.
— Ну и осенью нормально будет. Мы всё сделаем, вы не переживайте.
Суп закипел. Галина Сергеевна убавила огонь и сняла пену аккуратно, ложкой, как делала всю жизнь. Сорок лет сняла пену с тысяч кастрюль. В больнице, дома, снова дома.
— Хорошо, — сказала она. — Я согласна.
Андрей встал и обнял её со спины. Крепко, по-настоящему, как в детстве. Она почувствовала его тепло и на секунду закрыла глаза.
— Ты лучшая, мам. Ты знаешь?
Она не ответила. Продолжала мешать суп.
***
Квартира была небольшая, но своя. Галина Сергеевна получила её в девяносто четвертом, по очереди от завода, где тогда работала её мать. Потом мать умерла, квартира осталась ей. Она сделала в ней два ремонта: один в девяносто восьмом, после того как выходила с гриппом целый посёлок и получила премию, второй в двухтысячных, когда взяла на полгода вторую ставку санитарки. Полы перестелила сама, с соседом Колей, который помогал по-соседски и брал за это только борщ. Коля потом уехал к дочери в другой город. Галина Сергеевна осталась одна.
Андрей вырос в этой квартире. В маленькой комнате стоял его письменный стол, на котором он делал уроки, потом чинил какие-то детали, потом просто складывал вещи. Когда женился и уехал, стол остался. Галина Сергеевна иногда вытирала с него пыль и не убирала.
Документы оформили в начале октября. Нотариус была молодая, деловитая, говорила быстро и не смотрела на Галину Сергеевну. Андрей подписывал бумаги с видом человека, завершающего давно задуманное дело. Светлана куталась в пальто и морщилась, когда нотариус просила подождать.
На выходе Андрей взял у матери ключи.
— Я сам их скопирую и отдам тебе, — сказал он. — Ты пока на дачу езжай, там хорошо, тихо. Мы скоро приедем, займёмся верандой.
Галина Сергеевна отдала ключи. Один связку, на которой висел брелок с маленьким серебряным котом. Кота ей подарила внучка три года назад.
***
На дачу она ехала электричкой. Чемодан был тяжёлый: зимние вещи, несколько книг, кружка с отбитой ручкой, которую жалела выбрасывать, фотографии в пакете. Большой пакет с фотографиями она взяла первым, ещё до одежды.
СНТ «Берёзка» стояло в сорока минутах от города. Летом там пахло смородиной и горячей землёй. В октябре пахло сырой листвой и чем-то горьким, что Галина Сергеевна не могла назвать точнее.
Дача досталась ей от первого мужа. Вернее, она сама её отстояла, когда они разводились: судилась два года, платила адвокату последнее. Шесть соток, старый домик в две комнаты, печка-буржуйка, которую надо было топить правильно, иначе дымила. Воды в доме не было, воду носили из колонки у въезда.
В октябре колонку уже отключали.
Галина Сергеевна затопила буржуйку, повесила чайник и сидела, глядя на огонь через приоткрытую дверцу. Огонь шёл хорошо, дрова она припасла ещё летом. Она думала, что всё не так уж плохо. Что Андрей приедет, они займутся верандой, может, проведут воду. Что она справится.
В ту ночь было плюс три.
***
Она звонила через неделю. Потом ещё через неделю. Андрей брал трубку через раз, говорил, что занят, что всё идёт по плану, что с верандой вопрос решается. На третьей неделе трубку взяла Светлана.
— Галина Сергеевна, ну вы же понимаете, сейчас у нас переезд, дети болеют, Андрюша с новым проектом в автосервисе «Колесо» завяз. Давайте после ноября поговорим.
— Светлана, уже холодно. Я одна тут, дров хватит ненадолго.
— Ну купите дрова. Или попросите соседей. Вы же умеете договариваться с людьми.
Галина Сергеевна опустила телефон и посмотрела в окно. За окном стоял голый куст крыжовника.
Соседи по СНТ «Берёзка» давно разъехались. Дачный сезон закончился, участки опустели. Ближайший человек был в трёх участках, пожилой мужчина Николай Иваныч, который изредка приезжал проверить дом. Он помог ей однажды наколоть дров и взял за это банку варенья. Больше она его не видела.
В ноябре позвонила сама: набирала номер Андрея снова и снова, пока он наконец не ответил.
— Мам, ну что ты каждый день.
— Андрюша, я хочу приехать в квартиру. Просто погреться, помыться. Один день.
Молчание.
— Мам, там сейчас неудобно. Мы ещё разбираемся с ремонтом.
— Это была моя квартира.
— Была, — сказал он ровно. — Теперь наша. Мы же всё оформили.
Она не нашла, что ответить. Просто держала телефон у уха и слышала, как он кашляет и, кажется, жуёт что-то.
— Потерпи ещё немного, — сказал он. — Всё будет нормально.
***
Она поехала в город в конце ноября. Просто так: собралась, надела пальто, взяла сумку. Ей нужно было в аптеку, потом хотела зайти в супермаркет «Мария» за нормальной едой. На дачу она почти ничего не возила: тяжело тащить, а денег на такси не было.
Она шла мимо своего дома и вдруг остановилась.
У подъезда стоял незнакомый мужчина лет пятидесяти в кожаной куртке и разговаривал по телефону. Говорил громко, отрывисто: «Документы готовы, завтра подписываем». Потом вошёл в подъезд.
Что-то случилось с воздухом. Или с ней. Галина Сергеевна постояла, потом зашла следом.
Лифт не работал. Она поднялась на четвёртый этаж пешком, медленно, держась за перила. На площадке перед её квартирой стоял незнакомый замок. Не старый, её, с чуть погнутым ключом, а новый, блестящий, с другим форматом замочной скважины.
Она позвонила.
Никто не открыл.
Она позвонила ещё раз, долго держала палец на кнопке. За дверью было тихо.
Она вернулась вниз и набрала Андрея. Телефон молчал. Набрала Светлану. Светлана сбросила.
Галина Сергеевна вышла на улицу и встала у скамейки. Было холодно, ветер шёл со стороны реки. Она стояла долго, пока не замёрзли пальцы.
***
В эту ночь она не доехала до дачи. Электричка ушла, следующая была только утром. Она хотела попроситься к знакомой, Вере Николаевне, с которой работала когда-то в больнице, но телефон Веры не отвечал. Она посидела на вокзале, потом решила всё же ехать: взяла такси, последние деньги, добралась до «Берёзки» около полуночи.
Дрова закончились три дня назад. Она не успела привезти новые.
В доме было около пяти градусов. Она нашла в сарае старые газеты, какие-то деревяшки, растопила буржуйку кое-как. Огонь шёл плохо, дымил. Она легла на диван в пальто, укрылась всем, что нашла: двумя одеялами, старым пуховиком, который лежал в мешке с нафталином.
Она не спала. Лежала и смотрела в потолок.
Думала не об Андрее. Думала о том, как однажды, когда ему было лет пять, он нашёл котёнка у мусорных баков и принёс домой. Котёнок был серый, тощий, с выбитым глазом. Андрей держал его в руках и говорил: «Мам, давай оставим, он один». Она сказала, что оставят. Котёнок прожил у них четырнадцать лет.
Она лежала и думала: куда девается этот ребёнок, который держал котёнка?
Под утро стало совсем холодно. Она встала, снова затопила, сожгла несколько старых деревянных ящиков, которые нашла за домом. Руки не слушались. Пальцы не гнулись нормально.
К семи утра было уже светло. Она вскипятила воду, выпила чай и поняла, что надо что-то делать. Не потому что обидно. Просто потому что так нельзя.
***
Петра Борисовича она помнила плохо. Вернее, помнила не его, а его мать. Антонина Фёдоровна, палата шесть, лет восемь назад. Сложный перелом шейки бедра, потом пневмония. Женщина лежала месяц, была тихая, не просила лишнего, говорила «спасибо» каждый раз, когда Галина Сергеевна приносила судно.
Сын приезжал каждые два дня. Сидел у кровати, читал матери вслух, иногда просто молчал рядом. Однажды они разговорились в коридоре. Он сказал, что работает адвокатом. Она не придала значения.
Когда Антонина Фёдоровна умерла, он пришёл за вещами. Остановился у поста и сказал: «Вы очень хорошо за ней смотрели. Если вам когда-нибудь понадоблюсь, вот карточка». Она взяла карточку. Положила в ящик стола дома. Потом при переезде на дачу случайно бросила в сумку вместе с бумагами.
Нашла эту карточку в декабре, когда перебирала сумку в поисках аптечной квитанции.
Петра Борисовича она нашла по телефону с карточки. Он ответил сразу, голос был тихий и немного удивлённый.
— Да, помню вас, — сказал он. — Галина Сергеевна, правильно? Вы за мамой ходили.
— Правильно.
— Что случилось?
Она рассказала коротко, без лишних слов. Он слушал, не перебивал. Потом сказал:
— Приходите. Запишите адрес.
***
Кабинет у него был небольшой, заваленный папками до такой степени, что было непонятно, как он вообще что-то находит. Папки лежали на подоконнике, на стульях, в два слоя на столе. Сам Петр Борисович оказался именно таким, каким она его помнила: бледный, немного сутулый, в очках с толстыми стёклами. Волосы совсем седые.
Он усадил её на стул, предварительно сняв с него стопку документов, и налил чай из маленького электрического чайника.
— Рассказывайте подробно, — сказал он. — Есть какие-нибудь документы? Расписки, переписка, что-нибудь?
— Есть переписка в телефоне. И есть запись.
Он поднял голову.
— Какая запись?
Галина Сергеевна помолчала. Потом сказала:
— В октябре, когда я только переехала на дачу, они приехали. Один раз. Говорили, что всё будет хорошо, что веранду утеплят. Я тогда включила запись на телефоне. Просто так, не думала, что пригодится. Потом, когда Светлана говорила, что надо меня... что я неадекватная и надо что-то с этим делать, я опять включила. Это уже в ноябре было, она мне позвонила сама.
Петр Борисович снял очки и потёр переносицу.
— Что именно она говорила?
— Говорила, что я лезу не в своё дело. Что если я буду продолжать звонить и мешать, они оформят бумаги, что я не в себе, и тогда мне будет хуже. Андрей в конце взял трубку. Говорил, что я всю жизнь была обузой и что он наконец может жить нормально.
Петр Борисович надел очки обратно.
— Запись хорошего качества?
— Слышно всё.
Он кивнул медленно, как будто что-то у себя в голове расставил по местам.
— Хорошо, — сказал он. — Это меняет дело.
***
Она узнала позже, что квартиру продали ещё в ноябре. Андрей и Светлана провернули всё быстро: нашли покупателя, оформили через агентство, деньги получили и вложили в новый бизнес. Андрей как раз уходил из автосервиса «Колесо» и думал открыть своё дело. Светлана вкладывала в это с охотой: говорила подругам, что они с мужем наконец становятся самостоятельными людьми.
Петр Борисович подал иск. Не о признании сделки недействительной: там было сложнее, квартиру уже перепродали. Иск был о возмещении стоимости. Дарение, в котором была устная договорённость о встречных обязательствах, не исполненных дарителем. Плюс моральный аспект, плюс запись.
Суд шёл три месяца. Галина Сергеевна приходила на каждое заседание. Андрей и Светлана тоже приходили, с адвокатом, молодым и шустрым. Светлана надевала всякий раз что-то строгое из магазина «Лариса», где работала, и смотрела на Галину Сергеевну без выражения.
Андрей один раз подошёл к ней в коридоре и сказал тихо:
— Мам, ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю, — ответила она.
— Ты разрушаешь семью.
Она посмотрела на него. Он был похож на отца, особенно вот так, когда стоял вот так, чуть наклонив голову. Тот же разворот плеч, те же складки у рта.
— Андрюша, я ничего не разрушала.
Он ушёл, не дослушав.
На одном из заседаний судья попросила воспроизвести запись. Зал был небольшой, народу мало. Голос из телефона звучал неожиданно громко. Сначала Светланин: ровный, почти спокойный, что делало слова ещё более жёсткими. «Если вы не прекратите, мы вынуждены будем принять меры. Вы понимаете, о чём я? Есть процедуры для людей, которые не контролируют себя». Потом Андрей: «Мама, хватит. Ты всю жизнь тянула меня вниз. Я вырвался, и не надо мне снова вешаться на шею».
В зале стало тихо.
Молодой адвокат что-то написал на листке и передвинул Светлане. Светлана не шевельнулась.
***
Суд обязал выплатить полную стоимость квартиры. По оценке, которую провели в ходе дела, это вышло около четырёх миллионов двухсот тысяч рублей. Плюс судебные издержки.
У Андрея и Светланы таких денег не было. Бизнес, который они открыли, уже начинал давать трещины: партнёр ушёл, аренда помещения выросла. Деньги от продажи квартиры давно ушли в оборот.
У них была ипотечная квартира. Двухкомнатная, в новом районе, которую они взяли два года назад, ещё до всей этой истории. Именно на неё и обратили взыскание.
Галина Сергеевна не радовалась. Это было бы неточное слово. Она просто сидела у Петра Борисовича в кабинете, когда он сообщил решение об исполнении, и пила чай. Чай был горячий, с мятой.
— Что теперь? — спросила она.
— Квартиру выставят на торги, — сказал он. — Деньги пойдут вам. Разница, если будет, отойдёт им.
— А дети где будут жить?
Петр Борисович посмотрел на неё поверх очков.
— У них есть родственники, насколько я понимаю. У Светланы мать в Подмосковье.
Галина Сергеевна кивнула. Поставила кружку.
— Я не хотела этого, — сказала она. Не ему, не себе. Просто вслух.
— Знаю, — ответил он негромко.
***
Торги прошли в апреле. Квартира ушла за три миллиона девятьсот тысяч. Немного меньше рыночной, но достаточно. После всех вычетов Галине Сергеевне вышло около трёх с половиной.
Она нашла однокомнатную в старом доме, недалеко от той самой улицы, где жила раньше. Дом был пятиэтажный, без лифта, но она привыкла к лестницам. Квартира маленькая, с большим окном в кухне. Из окна было видно тополь.
Она купила её в мае. Сама. Без ничьей помощи.
Петр Борисович помог с документами. Взял чисто символическую сумму, она настояла, он не стал спорить. На прощание пожал ей руку и сказал:
— Вы очень стойкий человек.
— Просто пожилой, — ответила она.
Он улыбнулся. Она тоже, немного.
***
Она перевезла вещи в июне. Вещей было немного: чемодан с одеждой, коробки с книгами, фотографии. Старый торшер, который не хотела бросать. Кружку с отбитой ручкой.
Первые несколько дней она ходила по квартире и трогала стены. Просто руками. Стены были чуть шершавые, не свежеоклеенные, с пятнами там, где висели чужие полки. Она думала поклеить обои сама, выбрала уже в магазине, светло-жёлтые, спокойные. Торшер поставила в угол комнаты. Фотографии разложила на подоконнике в кухне.
На одной фотографии Андрей был лет трёх. Он сидел на качелях в парке и смотрел не в камеру, а куда-то вбок, серьёзно и сосредоточенно. Она поставила эту фотографию за другими. Не убрала совсем. Просто за другими.
Ей было 68 лет. Она получала пенсию и небольшую надбавку за выслугу. Денег хватало не на всё, но на главное. Дача в «Берёзке» осталась у неё: она так и не переоформила её, просто потому что не добралась. Летом, может, поедет. Посадит смородину.
Она засыпала теперь без таблеток. Это было неожиданно. Месяцами на даче она не спала нормально, лежала и слушала, как скрипит дом. А теперь просто ложилась и засыпала. Наверное, потому что за дверью был замок, и ключ от него лежал у неё.
***
Он пришёл в сентябре. Поздно вечером, почти в десять.
Она услышала звонок и не сразу поняла, что это её дверь: ещё не привыкла. Потом встала, накинула халат, подошла.
— Кто?
— Мам. Это я.
Она не открыла сразу. Постояла.
— Андрюша?
— Ну да. Открой.
Голос был другой. Не такой, как в суде. Не такой, как в телефоне в ноябре. Тише. Устало.
— Что случилось? — спросила она через дверь.
Пауза.
— Светка ушла. Бизнес накрылся. Я... мам, мне негде ночевать сейчас.
Она стояла у двери и смотрела на её поверхность. Дверь была старая, деревянная, с облупившейся коричневой краской. Она уже собиралась её поменять.
— Подожди, — сказала она.
Она прошла в комнату. На диване лежал плед. Она его купила сама, выбирала долго, остановилась на тёмно-синем. Подошла к шкафу. Там, в нижнем ящике, за зимними свитерами, лежал небольшой чемодан. Старый, матерчатый, с заедающей молнией. Она достала его ещё летом, когда разбирала вещи: нашла в коробке вещи Андрея, которые когда-то собрала по привычке, всё, что успела схватить при переезде с квартиры. Его детские рисунки, свидетельство о рождении в целлофане, несколько фотографий, старая флотская пряжка от ремня, которую он носил в подростковом возрасте и потом забыл, шерстяные носки, которые она вязала ему на первый курс техникума.
Она застегнула чемодан. Молния всё-таки заела, пришлось нажать крепче.
Потом вернулась к двери.
— Мам, открой, холодно, — сказал он за дверью.
Она присела на корточки и поставила чемодан у порога. Нащупала ручку, придержала дверь.
— Андрюша, — сказала она тихо.
— Что?
— Я открою на секунду. Там чемодан. Возьми его.
Она открыла дверь ровно настолько, чтобы выдвинуть чемодан в щель. Андрей стоял на площадке. Он действительно выглядел плохо: небритый, в куртке не по сезону, под глазами синева. Он посмотрел на чемодан, потом на неё.
— Что это?
— Твои вещи.
— Какие вещи, мам.
— Детские. Твои.
Он молчал. Смотрел на неё, потом опять на чемодан.
— Ты что, серьёзно?
— Возьми чемодан, Андрюша.
— Мам.
— Возьми.
Он взял. Обеими руками, растерянно, как будто не понимал, что с ним делать.
— Мам, подожди, — сказал он, но она уже закрывала дверь.
Не хлопнула. Просто закрыла. Повернула ключ. Щёлкнул замок, тихо и чётко.
Она постояла у двери ещё немного. Слышно было, как он стоит на площадке. Потом затихли шаги. Потом хлопнула дверь подъезда.
Она вернулась в комнату. Торшер стоял в углу и давал мягкий свет. На кухне из крана чуть капало. Надо было вызвать слесаря, она всё откладывала.
Она легла на диван и накрылась тёмно-синим пледом. За окном шуршал тополь. Уже кончался сентябрь.
Она не думала о том, вернётся ли он. Не думала, куда пошёл. Думала о том, что завтра надо купить смородиновое варенье, потому что то, что она привезла с дачи, уже заканчивалось. И ещё надо вызвать слесаря, пусть наконец починит кран.
Она закрыла глаза.
Капало из крана. Шуршал тополь.
Ей было 68 лет, и ключ лежал у неё.