Из воспоминаний Леонида Семёновича Личкова
Это было весной 187... уж не помню, какого именно года и какого дня. Губернский город наш был в волнении, более всего заметном в низших классах общества. Дело в том, что в этот день ожидался приход в город парохода со ссылаемыми горцами, из числа взятых в плен на Кавказе. Это была первая ссылаемая в нашу губернию партия черкесов, за которой имела, по слухам, последовать присылка новых.
В то время, как видавшая виды, наша провинциальная интеллигенция относилась к "злобе дня" довольно безразлично, интересуясь, главным образом, только "поглядеть, что будет", и притом, преимущественно, посмотреть, что станет сегодня делать публика чином пониже, то есть совсем без чина.
Попытки восстаний кавказских горцев во время последней русско-турецкой войны (1877-1878), в период которой так много писалось "о зверствах турок", невольно привели наше простонародье к отождествлению горцев с турками и создали о них представление, как "о людях диких и ужасных, отличающихся крайним зверством".
Издавна циркулирующие рассказы "о былом покорении Кавказа", "о борьбе со знаменитым Шамилем", "об отчаянной храбрости и жестокости горцев", только подтверждали составлявшееся таким образом представление об имеющих быть присланными в ссылку горцах, как о людях с самыми зверскими наклонностями, как о разбойниках, способных зарезать человека из-за ничего, здорово живешь.
Неизвестно, с чьей легкой руки распространился слух, скоро перешедший в убеждение, что многоженцы-горцы будут не только разбойничать среди белого дня, но и силой отбирать себе чужих жен и дочерей.
Все это, вместе взятое, произвело в нашем многослойном провинциальном обществе большую сенсацию и сильное возбуждение, близкое даже к переходу "в активный протест" при мало-мальски благоприятных к тому условиях.
Время прибытия парохода с горцами было приблизительно известно заранее. Еще задолго до этого берег около пристани все более и более заполнялся народом, которого в большинстве тянуло сюда желание, и даже потребность, собственными глазами проверить представление, составившееся по слухам, и самолично убедиться в верности тревожной стоустой молвы.
В толпе, собравшейся на берегу, то и дело шли разговоры о том, что "сейчас же, вслед за поселением черкесов, начнутся грабежи и убийства", что "с черкесом на улице и не встречайся - сейчас ножом пырнет, или из пистолета выстрелит", что "черкесы будут уводить их жен и дочерей"; причем на них и суда не будет, потому что первое дело - не словишь и не подступишься, второе дело - никакой судья дело не возьмется вести, потому что только возьмись - сейчас тебя "пристручат", так что и душа вон из тела!
Были и такие разговоры, что "черкесы ночью детей малых воруют, чтобы кровь из младенцев пить", что с поселением их здесь "разврат промежду баб пойдет", что "они ни огня, ни меча не боятся, что и пуля-то их не берет и из всяких-то бед они чистыми выходят", и т. п.
Все эти слухи и толки успели вселить во многих сильное неудовольствие к местному начальству за будто бы "зависящее от него распоряжение о поселении здесь горцев". Шли даже толки о том, чтобы "силой воспротивиться их высадке на берег, просить начальство об отмене распоряжения о поселении, теперь же при встрече задать черкесам хорошего жару, пока они безоружны, чтобы знали вперед, с кем иметь будут дело".
Чем более приближался пароход, везший арестованных горцев, тем сильнее и энергичнее высказывалось неудовольствие и тем чаще можно было видеть, как молодые мещанские парни, выступая немного вперед толпы, энергично поплевывали на руки и засучивали рукава, или же, представляя, как они "заушат злодеев", пробовали увесистость своих палок, но с этим вместе всё сильнее и сильнее разгоралось любопытство и все теснее и теснее сдвигалась к берегу.
Между тем, маленькая, черная точка, пускавшая из себя струйку серого, едва заметного облачка дыма, постепенно, на темном фоне зеркальной водной поверхности увеличилась в объёме и приняла определённые очертания большого винтового парохода и скоро ли не скоро, но замедляя ход, тот большой пассажирский пароход уже приставал к нашей конторке-пристани.
Пошли в ход чалки, потянулись канаты, раздалась капитанская команда. Пароход пристал и начал выпускать пары; перекинули трап.
Между тем толпа заколыхалась и сгустилась к пристани. Тысячи любопытных глаз устремились на пароход, и толпа на несколько минут совсем затихла. Но вот она снова загудела, оживилась, задвигалась, заговорила, стала тесниться еще больше: это на верхней палубе парохода показались горцы-арестанты.
Сначала явились солдаты с ружьями, потом и горцы: мужчины, женщины, взрослые, дети, окруженные солдатами, со скудными пожитками, по большей части в виде каких-то отрепанных узлов, ведя под руку и неся на руках маленьких детей. Медленно переходили горцы-арестанты между теснившейся с обеих сторон толпой по узенькому проходу, обставленному сдерживавшими натиск толпы солдатами.
И вот, пока горцы дефилировали перед толпой, поднимаясь на берег, на городскую набережную, где первые из пришедших ожидали оставшихся, чтоб всем вместе под конвоем солдат отправиться в тюремный замок, толпа уже успела радикально изменить свое отношение к арестантам.
Вместо, прежнего недружелюбного и даже, безусловно, враждебного, оно само собой, невольно и быстро, почти моментально изменилось в сочувственное и соболезнующее.
Печальный вид исхудавших, унылых смуглых лиц, боязливо-тоскливое, какое-то болезненное выражение арестантских физиономий, изорванная, отрепанная одежда многих из них, у некоторых имевшая вид настоящих лохмотьев, стоны больных и стариков, плач детей, лохматых и истощенных; исхудалые, согбенные под тяжестью наваленных узлов и детей, женщины, с каким-то тупым отчаянием на лице, - все это, вместе взятое, производило такое невыносимо-грустное впечатление, которое решительно трудно, даже невозможно представить, не видя собственными глазами.
Как только толпа вгляделась в эту печальную процессию "кровопивцев, убивцев и окаянных нехристей, которых жалеть нечего", она тотчас же, не только сделалась снисходительною, но поспешила даже выразить свое соболезнование посильною фактическою помощью "несчастненьким, болезным арестантикам", - кто гривною, кто копеечкой, кто, чем пришлось.
Народ лез друг на друга; лезли, вытягивали вперед свои лица и руки, чтобы высмотреть и вручить подаяние.
Чем дальше, тем отношение толпы делалось все более и более сочувствующим. Многие бабы плакали и причитали, глядючи на ихних испуганных детишек, на ихних несчастных бабенок, на плохенькую одежонку, на больных, что тряслись и стонали в лихорадке.
Бабы ласкали черкесских детишек, совали им, - какая пряничек, какая кусок пирога или кренделя, иная же грошик, гладили их по всклокоченным головкам, а те, прячась за матерей, выглядывали оттуда испуганно-любопытными глазками, несмело протягивая руки за вручаемым подаянием.
- Ишь, чумазый, сам-то за матку прячется, а, небось, ручонку, всё-таки, протягивает.
- Чай ему пряника-то хотца, - замечает, стоящая рядом с говорившей баба, подперши голову рукою, умильно и с любопытством поглядывая на "несчастненьких".
- Иваныч, солдатик-то наш, ведь зря, должно, говорил, что они кровопивцы.
- Знамо зря, разве кровопивцы этакие бывают?!
Проходивший мимо горец отвлек их внимание и разговор пресекся.
- Гляди, зенки-то, зенки-то: посередке черные-черные, что уголь, а вокруг совсем-совсем белые... ишь как ворочает лохматый, - показывала баба рукой на проходившего мимо угрюмого черкеса с котомкой за плечами.
- Что, Митревна, аль понравился - загляделась на этого чёрта? - говорил подошедший Иваныч.
- Ты что это, Иваныч, наболтал нам давеча зря, будто все они убивцы?! И не подходи, говорит, к ним, сичас зарежут. А они, гляди, сами-то всего боятся и такие несчастненькие, что даром что нехристи, а и то жалко становится.
- Ну, что ж, нетто я врал тебе! Я, чай, своими глазами, бабочка, на Кавказе всех их видел; сколько раз в сражениях супротив них участвовал: такие озорники - беда! Право, такие мошенники, грабители, просто страсть: никого не жалеют, никому спуску не дают.
Один, бывало, из крепости в горы и выходить не думай: того и гляди, из какого-нибудь куста тебя пулей подцепят, али с шашками налетят. Ну, а эти, - эти совсем другие; эти совсем другие; это, значит, уж видно совсем уж замиренные горцы. Таких я отродясь совсем никогда не видывал, даром, что чуть не 15 лет на Кавказе служил: этаких там и звания нет.
Что это за горцы?! Это не черкесы, не горцы, это... это, тьфу! Просто дрянь, просто бараны какие-то. Нет, и не бараны, а... я уж и не знаю, что и за люди такие! С виду, по обличью, они точно и впрямь будто горцы-головорезы: и одежа ихняя, и лица-то ихние, и глаза, и волосы, - все как следует, а не только, что никакого страху, или там сердца супротив них нету (потому больно я не люблю их, поганых), но просто даже жалостно становится. Ну, одно слово несчастненькие...
Вся эта необыкновенная встреча, этот резкий, неожиданный переход от крайне враждебного настроения в сочувственное, от желания поколотить, побить, с первого же разу задать знатного ходу, чтобы после боялись, - к обуявшему толпу стремлению оказать всевозможную помощь и облегчение, хоть и нехристям, хоть и кровопивцам, а всё-таки несчастненьким и болезным, - эта трогательная встреча горцев на берегу, где каждый совал и давал им все, что мог, что было под рукою, после того как называл их головорезами и грабителями, - все это не могло не произвести сильного впечатления, не могло не запечатлеться в памяти и не возбудить интереса к "судьбе несчастненьких... головорезов"...
Спустя 2 года после этой встречи, мне случилось быть опять приблизительно в тех же местах и проезжать через один из уездных городов, куда выслана была часть сосланных горцев.
Выехав из города и миновав православное кладбище, я невольно остановил свое внимание на целом ряде и маленьких, и больших, обложенных дерном могилок без крестов, без плит, без всяких украшений. Могилки находились как раз около кладбищенской ограды, но вне ее.
На одной из них, весь съёжившись, уткнув лицо, сидел какой-то нищий в лохмотьях, между которыми, местами, сквозило голое тело и в громадной меховой шапке, по которой легко было узнать черкеса. Он не поднял головы, не оглянулся, а я не посмел нарушить его думы своим приходом, хотя и хотелось очень пойти, расспросить, как они живут теперь, как устроились, да кстати сосчитать и число могилок.
Разговорчивый ямщик, оказалось, очень мало знал о их жизни; он сообщил мне только, что "мрут, как мухи, живут чем Бог приведёт", и больше ничего.
Это было в одной из северных губерний России, издавна составлявшей обычное место ссылки. Сюда высылались и покоренные горцы, и бунтовавшие поляки, и русские политические ссыльные, и проворовавшиеся, осужденные кассиры, чиновники-взяточники и прочее и прочее.
Прожив несколько лет в пределах одной из таких, родной мне, губерний, я имел некоторое понятие об условиях жизни ссыльного элемента (за исключением горцев). Невольно пришло мне в голову сравнения положения ссыльных горцев с ссыльными остальных категорий, - сравнение далеко не в пользу положения первых.
Переселенные с дальнего Кавказа с его очаровательным климатом, с его своеобразною южною природою, в совершенно неведомые для них условия нашего более, чем неприветливого севера, они оказались в совершенно незнакомой среде иноверного, иноязычного, чужого им народа.
Сколько же времени и какие силы нужны были горцам для того, чтобы освоиться с этими совершенно незнакомыми им условиями?! Сколько жизней должно было погибнуть прежде, нежели эти жизни успели достаточно акклиматизироваться?!
Заинтересованный выяснением всех этих вопросов, я предполагал сначала познакомиться с бытом горцев в наиболее удаленных уголках севера, где положение их должно было быть наиболее тяжелым. Но этому предположению не суждено было осуществиться.
Зато случай помог мне познакомиться с житьем-бытьем высланных горцев в одной из южных губерний - Саратовской, где специально для них, на казенный счет выстроены были мечеть, дома, дворы, сараи, хлева, отведена была земля для занятий земледелием, давались лошади и полный рабочий инвентарь.
Интересно было посмотреть, как прижились эти "дикари", хотя и в чуждых условиях, но в среде более их цивилизованного населения; в какие отношения стали они к этому населению; как устроилась их жизнь на новом месте, в новых жилищах, при новых, сравнительно благоприятных условиях Саратовской губернии.
Окончание следует