Я смотрела на дверь. Не на море, не на кипарисовую аллею к пляжу. На обычную межкомнатную дверь, белую, с краской, сколотой у ручки. Мы заплатили за восемь дней вперёд, Костя ещё пошутил, когда переводил деньги: 'Смотри, без чека, без договора, по-старому'.
Хозяйка, Нина Аркадьевна, только рукой махнула: 'У меня всё по-честному, люди годами ездят'. Я кивнула. Мы разулись, прошли в комнату. А когда она давала ключ, обронила: 'Я утром зайду, проверю, всё ли в порядке'. Я решила – ну зайдёт в коридор, спросит. Я не думала, что это значит – в восемь утра, без стука, в спальню.
В первое утро я проснулась от движения воздуха – дверь открывалась мягко, почти беззвучно. Лежала под бельём, сонная, тёплая, и вдруг вижу: в проёме стоит Нина Аркадьевна. В халате, в домашних тапочках на липучках, с полотенцем через плечо. Смотрит на нас. Я натянула простыню повыше. Костя спал, отвернувшись к стене.
– Доброе утро, – сказала она спокойно, будто зашла в собственную кухню. – Я проверю, всё ли нормально.
И прошла к окну. Потрогала ручку. Отодвинула штору, посмотрела на подоконник.
– Кондиционер не капает? А то в прошлом году тут отдыхали, затопили соседей снизу.
– Нина Аркадьевна, – сказала я хриплым со сна голосом, – вы бы хоть стучали.
Она обернулась. Лицо у неё было не злое, скорее удивлённое.
– А зачем? Это мой дом. Я хозяйка. Я должна смотреть, чтобы всё работало. Вы не думайте, я не из любопытства. Мне надо знать, не сломалось ли чего. Люди разные бывают, знаете.
– Мы спим в восемь утра, – сказала я. – Мы в отпуске.
– Ну, спите. Я же не мешаю. – Она ещё раз оглядела комнату и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
Костя проснулся, приподнялся на локте:
– Что случилось?
– Хозяйка заходила. Без стука.
– Ну, зашла и зашла. Дом свой, боится за имущество.
Я села на кровати. Солнце уже било сквозь шторы, на полу лежали светлые полосы. В комнате пахло морем и деревом – мебель тут была старая, полированная. Небольшой телевизор на кронштейне, работал.
– Кость, это ненормально. Мы сняли номер. Мы заплатили. Она не может входить, когда хочет.
– Ты хочешь скандал с утра? – спросил он. – Давай завтрак, море. Мы на неделю приехали, а не права качать.
Я не стала спорить. Достала из чемодана футболку, пошла в душ. Вода шла еле тёплая, бойлер висел тут же, в углу, и гудел как старый холодильник. Я стояла под этой тонкой струйкой, мылила голову и думала: вот мы копили полгода. Я в своей бухгалтерии сводила дебет с кредитом, Костя в мастерской восстанавливал платы на старых телефонах, мы откладывали с каждого аванса, чтобы вырваться на неделю к морю. И что? Я должна теперь просыпаться под взглядом чужой женщины?
Когда я работаю с цифрами, у меня всё сходится или не сходится. Нет третьего варианта. Я составила платёжную ведомость – значит, в конце строчки стоит сумма, которую человек получит на руки. Я ошиблась – он недополучит или получит лишнее.
И то и другое плохо. В моей работе нет 'ну, примерно'. Есть инструкция, есть порядок действий, есть результат. Я главный бухгалтер в управляющей компании. Сорок пять тысяч в месяц, вечные отчёты и жильцы, которые звонят в пятницу вечером с вопросом, почему в квитанции на капремонт изменился тариф.
С законами я знакома постольку-поскольку, но просто читала, что, сдавая жильё, ты передаёшь право пользования. Временное, платное, ограниченное – но право. Ты не можешь войти, потому что 'это твой дом'. Ты можешь войти с согласия жильца, в экстренной ситуации или по предварительной договорённости.
Я вышла из душа, вытерлась вафельным полотенцем. Пахло от него чем-то кисловатым – не плесенью, но близко. Костя уже нарезал помидоры, купленные вчера в магазинчике у трассы. Завтракали мы в беседке, увитой виноградом. Нина Аркадьевна возилась в палисаднике, подвязывала розы. Я смотрела на неё – сухая, жилистая, спина прямая, движения резкие, точные. В свои годы она управлялась с участком лучше, чем я с грядками на даче у Костиных родителей.
Она подошла к беседке, вытирая руки о фартук.
– Чайник не протекает? А то у меня там прокладка старая.
– Не протекает, – сказал Костя.
– Вы если что, говорите. Я всё могу починить. Муж у меня раньше всё делал, а теперь сама. Он уж несколько лет как не встаёт.
Она сказала это буднично, без жалобы. Как сообщают факт – дождь прошёл, роза отцвела, муж не встаёт. Я вспомнила, что в глубине дома, в той половине, куда гостей не пускали, иногда слышался звук работающего телевизора и тихий, монотонный голос – кажется, она включала ему какое-то старое кино.
День прошёл хорошо. Мы спустились к морю по крутой лестнице, я считала ступени – сто сорок. Пляж был галечный, с крупной серой галькой, которая обжигала ступни. Вода холодная, майская, но чистая, прозрачная до самого дна. Я плавала долго, пока не замёрзли пальцы, и всё думала: надо расслабиться. Отпуск. Море. Никаких ведомостей, никаких звонков из налоговой. Но где-то под ложечкой уже поселилось холодное, липкое беспокойство.
На следующее утро всё повторилось.
В восемь. Дверь открылась. Нина Аркадьевна вошла с ведром и шваброй.
– Доброе утро. Я полы помою, а то песок.
Я села на кровати. Костя накрыл голову подушкой.
– Нина Аркадьевна, – сказала я громко. – Я вчера просила. Пожалуйста, стучите, прежде чем войти.
Она поставила ведро. Выпрямилась. Посмотрела на меня.
– Деточка, это мой дом. Я тут живу тридцать восемь лет. Я знаю каждую половицу, каждую розетку. Вы думаете, я шпионить прихожу? Что вы. Но у меня ответственность. Если кондиционер потёк – это мне ремонтировать. Если розетка заискрила – мне менять. Если кран сорвали – мне вызывать сантехника. Вы уедете через несколько дней, а мне тут жить. Я должна быть уверена, что всё в порядке. Вы не в отеле. Вы у меня дома.
– Мы заплатили за проживание. Это называется гостевой дом. Мы ваши гости, а не родственники и не друзья. Вы не можете входить без нашего разрешения.
Она усмехнулась. Сухо.
– Имею – не имею. Кто мне указ? Вы юрист?
– Я бухгалтер. Но я знаю, что так нельзя.
– Вот когда свой дом будет, тогда и устанавливайте правила. А пока – я у себя. И порядок у меня такой. Не нравится – вон пансионат на горе, там номера по четыре тысячи за сутки. Там вам будут стучать.
Она взяла швабру, макнула в ведро и начала мыть пол. Вода была мыльная, с резким запахом. Я смотрела, как она водит шваброй по линолеуму, аккуратно, под плинтусами, и понимала: разговор окончен. Для неё он окончен. Для неё я не постоялец, не клиент, не заказчик услуги – я человек, которого она пустила в свой дом. Из милости. За деньги, но из милости. И этот парадокс в её голове был непоколебим.
Костя, когда она вышла, сел на кровати.
– Ты серьёзно? Ты ей про права?
– А что, не надо было?
– Надь, ну ты как с работы не выключишься. Мы на отдыхе. Ну заходит тётка – ей много лет, у неё муж не встаёт, ей, может, поговорить не с кем. Ну что ты сразу в стойку?
– При чём здесь поговорить? Она входит в нашу комнату. В восемь утра. Без стука. Ты хочешь, чтобы она зашла, когда мы переодеваемся? Или когда у меня голова мокрая и я в одном полотенце?
– Она не заходит, когда мы переодеваемся. Она утром заходит. Мы спим.
– А если бы не спали?
Он замолчал. Взял телефон, стал листать новости. Я знала этот жест – Костя так уходил от конфликта. Он вообще не любил выяснять отношения. За десять лет брака мы ссорились редко, и почти всегда из-за того, что я считала нужным отстаивать границы, а он предпочитал обходить острые углы. 'Не парься, – говорил он. – Люди не меняются. Ты им слово – они тебе десять. Оно тебе надо?'
Я пошла на кухоньку, которая была общей для трёх номеров. Поставила чайник. Электрический, старенький, с накипью на дне. Пока он закипал, я смотрела во двор. Нина Аркадьевна сидела на скамейке под кипарисом, кормила хлебом кур. Куры были рыжие, лохматые, они суетились у её ног и квохтали. Она бросала им крошки и что-то тихо говорила – не курам, себе. Лицо у неё было усталое, но не злое. Просто лицо человека, который много лет тянет всё сам.
И тут я впервые задумалась: а что у неё внутри? Она живёт с мужем, который уже не встаёт. Она сдаёт три комнаты, чтобы сводить концы с концами. Она просыпается в шесть, варит кашу мужу, кормит его с ложечки, потом идёт в сад, потом убирает номера, стирает бельё, готовит обед, снова кормит мужа, вечером смотрит с ним телевизор, а он, может, и не понимает уже, что смотрит.
Ей некуда уехать. У неё нет отпуска. Её дом – это её крепость, её кормилец, её единственное, что она контролирует. И вот приезжаем мы – молодые, здоровые, с деньгами, с претензиями. И говорим ей, что она не имеет права войти в комнату, которую сама белила прошлой осенью.
Я это понимала. Но понимание не отменяло главного: она нарушила мои границы. И если я сейчас промолчу – это повторится. Не завтра, так послезавтра. Не с нами, так с другими. Потому что если человек уверен, что может входить без стука, – он будет входить без стука. И неважно, сколько ему лет и какая у него трудная судьба.
Несчастная жизнь – не индульгенция.
Это моё железное правило. Я его не в бухгалтерии вывела – я его из жизни вывела. Когда моя мать осталась одна с двумя детьми и работала на трёх ставках в заводской столовой, она не позволяла себе срываться на нас. Когда соседка сверху топила нас три раза за зиму, мать не орала – она шла в управляющую компанию, писала заявления, добивалась ремонта. Она учила меня: 'Жалость – это хорошо, но справедливость – лучше. Жалеют слабых, а уважают тех, кто требует уважения'. Я не знаю, права ли она была во всём. Но я так живу.
Третий день. Я поставила будильник на семь сорок пять. Когда дверь открылась – в восемь, как по расписанию, – я уже стояла у окна, одетая.
Нина Аркадьевна замерла на пороге.
– Доброе утро, – сказала я. – Проходите, проверяйте. Кондиционер не капает. Розетки не искрят. Кран в порядке. Я проверила. Если что-то сломается – мы вам сразу скажем. У нас есть ваш номер телефона.
Она смотрела на меня, чуть прищурившись.
– Ты что же, будешь теперь каждое утро меня караулить?
– Если понадобится – буду. Но лучше давайте договоримся. Мы ваши гости. Мы уважаем ваш дом. Мы ничего не ломаем, не портим, не нарушаем ваши правила – кроме одного. У нас есть право на частную жизнь. Вы стучите – мы открываем. Всё просто.
Она замолчала. Поставила ведро, которое опять принесла с собой.
– Частная жизнь, – повторила она медленно, будто пробуя слово на вкус. – У меня в доме частная жизнь. Я сорок лет тут живу, а теперь мне указывают, куда мне входить можно, а куда нельзя.
– Мы сняли комнату. Не дом. Комнату. На несколько дней. Вы получили деньги. Это сделка. Разве нет?
– Сделка, – сказала она. – Вот оно что. А я-то думала – люди к людям приехали. По-человечески. А это у вас сделка.
Она развернулась и вышла. Ведро оставила в коридоре. Весь день она со мной не разговаривала. Когда мы возвращались с пляжа, она сидела на веранде с какой-то тетрадкой, что-то записывала. На мой взгляд не ответила. Костя качал головой:
– Доигралась. Теперь она нас съест.
– Не съест. Она обиделась. Это другое.
– А тебе не всё равно? Ну обиделась. Нам тут ещё жить. Неужели нельзя было потерпеть?
Я не ответила. Потому что ответ был слишком длинный. О том, что я не хочу учить себя терпеть то, что мне неприятно. О том, что я устала от установки 'не высовывайся, будь удобной'. О том, что моя мать всю жизнь терпела – вздорную начальницу, сложный характер отца, шумных соседей, – и что в итоге? В пятьдесят четыре года её не стало, и ни одного дня, прожитого для себя. Я не хочу так. Я хочу жить иначе.
Но я не стала ничего говорить. Потому что Костя всё равно бы не понял. Он не понимал, что для меня утренний стук в дверь – это не про стук. Это про то, считаешь ли ты меня человеком или предметом интерьера.
Вечером мы сидели в беседке, играли в настольную игру. Я выигрывала третий раз подряд, Костя злился в шутку, но вдруг замолчал и кивнул куда-то в сторону. Я обернулась. Нина Аркадьевна стояла у калитки с соседкой – такой же пожилой женщиной в платочке. Они тихо разговаривали, но ветер доносил обрывки фраз:
– ...говорят, я должна стучать. В своём-то дому. Это где видано...
– ...понаехали, лишь бы права качать...
Я сложила игру. Встала. Костя тронул меня за руку:
– Не ходи.
– Я не к ним. Я в номер.
Но я не ушла в номер. Я остановилась у крыльца и сказала громко, чтобы они слышали:
– Нина Аркадьевна, мы завтра съезжаем. Деньги за оставшиеся дни прошу вернуть.
Тишина. Соседка замерла. Нина Аркадьевна медленно обернулась.
– Чего? Куда съезжаете?
– Найдём другое место. Вы не готовы соблюдать элементарные правила совместного проживания. Мы не можем отдыхать, когда каждое утро в номер входят без стука.
– Какие правила? – Она всплеснула руками. – Да что ж такое, какие правила? Я тебе зла желаю? Я вас трогаю? Я дом свой берегу! Ты пойми – я этот дом с мужем строила. Каждый кирпич. Я тут детей растила. Я тут внуков нянчила. А теперь приходит чужая девочка и говорит мне – ты не имеешь права войти в свою комнату.
– Это не ваша комната, пока мы её оплатили. Это наша комната. На несколько дней.
– По бумажке – может, и ваша. А по-людски – моя, – сказала она тихо. – Я вас как родных приняла. Я вам постелила лучшее бельё, я вам полотенца новые купила, я вчера пирог испекла – хотела угостить. А ты меня учишь, как дверь открывать.
Я молчала. Пирог я видела – он стоял на кухонном столе, накрытый полотенцем. Яблочный, кажется. Она не предложила его после нашей утренней стычки. Или, может, ждала удобного момента. Но момент не наступил.
– Я не учу вас жить, – сказала я. – Я прошу вас стучать. Это разные вещи.
Она махнула рукой и ушла в дом. Соседка задержалась, посмотрела на меня с осуждением и сказала:
– Ты бы, дочка, потише. Ей и так тяжело. А вы со своими нервами.
И ушла. Я села на ступеньку. Костя вышел из беседки, подошёл, сел рядом.
– Ну и куда мы поедем? У тебя есть вариант?
– Найду. Тут весь посёлок – гостевые дома. Я посмотрела – в конце улицы ещё один, синий забор, 'У моря' называется. Пойду утром, спрошу.
– Надь, может, зря? Может, перетерпим? Ну что ты как ребёнок...
Я повернулась к нему.
– Кость, вот скажи честно. Тебе нормально, что в номер входят без стука?
Он вздохнул. Отвернулся. Сорвал травинку, стал крутить в пальцах.
– Мне не нравится. Но я не хочу скандала на ровном месте.
– А где оно, ровное место? Когда человек считает, что ты ему должен только потому, что он старше? Или потому, что у него дом? Или потому, что у него жизнь тяжёлая? Где граница?
– Не знаю я, где граница. Я мастер по ремонту, а не философ. У меня плата либо работает, либо нет. А у вас, бухгалтеров, всё сложно.
– У нас всё просто, – сказала я. – Дебет с кредитом должен сходиться. Вот смотри: мы ей деньги – она нам номер. Это дебет. Уважение к нашему покою – это кредит. Если она не выполняет свою часть, баланс не сходится. Мы имеем право расторгнуть.
Он усмехнулся.
– Ты даже тут баланс сводишь.
– А как иначе?
Мы просидели на ступеньке до темноты. С моря тянуло прохладой, кипарисы шумели, и где-то далеко лаяла собака. Я думала о том, что завтра придётся искать новый номер, собирать вещи, объяснять, переезжать.
Вместо того чтобы лежать на пляже и читать книгу, которую я купила в дорогу. Вместо того чтобы спать до девяти и пить кофе в беседке. Я сама себе устроила стресс на отдыхе. Но я знала: если бы я промолчала, стресс был бы другим – глухим, фоновым, разъедающим. От которого просыпаешься среди ночи и думаешь: 'Почему я опять позволила? Почему я не сказала?'
Утром я пошла к синему забору. Хозяйку звали Вера Степановна. Она была чуть моложе Нины Аркадьевны, но совсем другая – тихая, улыбчивая, в очках на цепочке. Выслушала меня внимательно.
– Без стука? Это она зря. Я к своим гостям вообще не захожу без необходимости. Если надо – звоню или записку под дверь. У меня правило: гость – он и есть гость. Хочет – общается, не хочет – я не навязываюсь.
Номер у неё оказался свободен. Маленький, попроще, но чистый. Свежий ремонт, светлые стены, новые розетки. На окнах – москитные сетки. На кровати – белое бельё, пахнущее кондиционером.
Я спросила про цену – оказалось чуть дороже, но не критично. Я позвонила Косте, сказала адрес. Он пришёл через полчаса с нашими сумками. Мы разулись в маленькой прихожей, Вера Степановна показала, куда поставить обувь.
– Всё, ключи отдал, – сказал Костя. – Нина Аркадьевна деньги вернула, до копейки. Даже лишнего не взяла. Стояла и молчала. Потом сказала: 'Передай своей жене – хорошая она у тебя. Правильная. Только несчастливая будет'.
– Это почему?
– Говорит, слишком принципиальная. Жизнь, говорит, она не по правилам, она кривая. А прямые в ней ломаются.
Я взяла сумку, отнесла в номер. Распаковала вещи. Разложила на полке в ванной свои баночки-склянки. Включила кондиционер. Села на кровать и заплакала.
Не знаю, почему. Не потому, что обидно. И не потому, что Костя сказал. А потому, что я вдруг представила Нину Аркадьевну – как она стоит на своей кухне, одна, с неразрезанным яблочным пирогом, и думает, что мир стал другой. Непонятный.
Где чужие люди учат её стучать в дверь её собственного дома. И она не может понять – почему. Потому что всю жизнь считала: раз дом твой – ты и хозяйка. А оказалось, что теперь по-другому. И никто ей не объяснил. И я не объяснила. Я просто сказала: 'Имеете право – не имеете'. Как в суде. Как в бухгалтерии. А ей не это было нужно. Ей нужно было, чтобы мы увидели её. Не правила, не договор – а её саму. Её труд. Её дом. Её пирог, который она испекла для нас.
Я сидела и плакала, а Костя стоял в дверях и молчал. Потом сказал:
– Ты чего?
– Не знаю. Жалко её.
– Так может, вернёмся?
– Нет. Не можем. Она не изменится. И я не изменюсь. Мы просто разные. Но понимаешь... она не плохая. Она просто другая.
– Я тебе это три дня назад говорил.
– Ты говорил 'не парься'. А это другое.
Вечером я открыла свой телефон. Машинально пролистала ленту – и наткнулась. Нина Аркадьевна, оказывается, вела страничку своего гостевого дома. Выкладывала фотографии роз, закатов, чистых комнат. И отзывы гостей. А теперь – новый пост. Я прочитала, и у меня перехватило дыхание.
'Дорогие друзья! Иногда попадаются постояльцы, с которыми просто беда. Сняли номер, а потом начали качать права – требуют, чтобы я стучала в дверь, прежде чем войти в СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ дом. Представляете? Я им говорю – это мой дом, я должна смотреть за порядком. А они мне – вы не имеете права. Совсем ненормальные пошли люди. Берегите себя и не пускайте таких нервных!'
И под постом – уже четыре комментария. От таких же хозяек. 'Правильно, Нина Аркадьевна, выгнать надо было сразу'. 'Совсем обнаглели, думают, раз заплатили – всё можно'. 'У меня в прошлом году тоже такие были, так я им сказала: не нравится – съезжайте, и они съехали, а я других заселила, нормальных'.
Я показала Косте. Он прочитал, хмыкнул.
– Ну, теперь ты звезда местного масштаба.
– Тебе смешно?
– Нет. Но что ты хотела? Она обиделась. Ей нужна поддержка. Вот она её и получила. Ты ей про права, она тебе – про ненормальных. Всё честно.
Я закрыла телефон. Легла и долго смотрела в потолок. На душе было муторно. Не потому, что пост. Плевать на пост. А потому, что между нами – мной и этой немолодой женщиной – не случилось разговора.
Мы обменялись словами, но не услышали друг друга. Она говорила: 'дом, забота, по-людски'. Я говорила: 'права, границы, договор'. Мы как два человека, которые смотрят на одну и ту же дверь: один видит вход в своё жилище, другой – преграду, которую нельзя переступать без разрешения. И оба правы. И оба неправы. И нет судьи, который рассудил бы нас.
Но море на следующее утро было тихое. Я вошла в воду, холодную, майскую, и поплыла. Далеко, к буйкам. Вода держала. Солнце поднималось над горами, красило волны в розовый. Я лежала на спине и смотрела в небо. И думала: а что бы сделала мама? Она бы, наверное, поговорила с хозяйкой по-другому.
Не про права – про жизнь. Спросила бы про мужа, про розы, про пирог. И они бы, может, поняли друг друга. Но моей мамы не стало в пятьдесят четыре, потому что всю жизнь она говорила с другими про их жизнь и молчала про свою. И я так не хочу. Я хочу иначе. Но, видимо, пока не умею.
Через несколько дней Вера Степановна принесла нам абрикосы. Поставила тарелку на стол и сказала:
– А Нина-то Аркадьевна про вас пост написала. Я видела.
– И что? – спросила я.
– Да ничего. Она хорошая женщина. Просто привыкла, что все в её доме – как при ней. Ей кажется, что если стучат – значит, она уже чужая. А ей нельзя чужой быть. Ей надо, чтобы всё под контролем. Понимаешь?
– Понимаю, – сказала я. – Но жить с этим не могу.
– И не надо. Каждому своё. Вы у меня – гости, я к вам не лезу. А ей нужны другие гости. Которые с ней чай будут пить и про жизнь рассказывать. Просто вы не совпали.
Я взяла абрикос. Он был тёплый от солнца, бархатный. Я надкусила – сок потёк по подбородку. И вдруг подумала: вот она, жизнь. Не правила, не бухгалтерский баланс, не права и обязанности. А просто тёплый абрикос на веранде чужого дома, который на несколько дней стал твоим.
Мы уехали, когда закончился наш отпуск. Когда такси выезжало на трассу, я обернулась. Синий забор остался позади. А дальше, через два дома, – белый, с облупившейся краской, дом Нины Аркадьевны. На веранде кто-то сидел. Может, она. Может, кто-то другой. Я не знаю.
Дома, в нашей квартире, пахло пылью и застоявшимся воздухом. Я открыла все окна, пустила воду в кране, чтобы сошла застоявшаяся. Костя разбирал сумки, молча складывал грязное бельё в корзину. Я включила телефон, пролистала ленту – Нина Аркадьевна выложила новое фото: розы в палисаднике. И подпись: 'Сезон открыт. Жду хороших людей'.
Я улыбнулась. Хороших людей.
Это она про тех, кто не будет спорить и качать права. Кто будет пить чай на веранде и восхищаться её пионами. Кому не нужны границы, потому что они и так внутри – в уважении к старости, к чужому труду, к пирогу, испечённому для гостей.
Но я не такая. Я спорю. Я качаю права. Я требую стучать в дверь, прежде чем войти. И это не делает меня плохой. Это делает меня мной.
Костя зашёл на кухню, встал у меня за спиной.
– О чём думаешь?
– О том, что у каждого своя правда. Даже если она тебе неудобна.
– Это ты сейчас про кого? Про неё или про себя?
Я подумала.
– Про обеих.
Он взял с подоконника ракушку, которую я привезла с моря, повертел в пальцах.
– Знаешь, я всё думал. Ты тогда спросила – нормально ли мне. Я сказал, что нет. Но на самом деле... Я просто привык не обращать внимания. У меня на работе – клиент звонит в воскресенье, орёт, что телефон не включил, а я ему говорю: 'Да, конечно, извините, сейчас всё объясню'. Хотя это он виноват. Но я не спорю. Потому что так проще. А ты споришь. И я, наверное, тебя за это и люблю. За то, что ты не можешь иначе.
Я повернулась к нему. Он стоял, чуть сутулясь, и смотрел на ракушку. Обычный Костя. Мой. Десять лет вместе. А я только сейчас поняла, что он, оказывается, всё это время думал.
– Так может, тебе тоже попробовать? – спросила я. – В следующий раз, когда позвонят в воскресенье.
– Может, и попробую, – сказал он серьёзно. – Но ты мне тогда баланс сведи. Дебет-кредит.
– Сведу, – сказала я. – Это я умею.
А за окном шумел город. Не море, нет. Просто тополя, просто машины, просто жизнь. Но я почему-то слышала в этом шуме тот самый вопрос, который остался без ответа там, у моря. Где граница? Между своим и чужим, между правом и милостью, между 'я имею право' и 'по-людски'? И кто решает, кому стучать, а кому – входить без стука?
Я не знаю. До сих пор не знаю. Но я знаю точно: в свой следующий отпуск я спрошу у хозяйки ДО того, как переведу деньги: 'Вы стучите, прежде чем войти?' И если она скажет 'нет' – я поеду дальше. Потому что это мой выбор. Моё право. Мой баланс.
А вы как думаете: можно требовать уважения к своим границам – и оставаться для всех хорошим человеком? Или для кого-то 'хороший' – это просто 'удобный'?