— Лена, я не знаю, сколько там будет длиться. Может, день, может, три. Ты возьмёшь Веру?
— Да что ты спрашиваешь, конечно возьму. Ты где сейчас?
— В приёмном покое. Аппендицит, говорят. Режут завтра с утра.
— Господи. Ладно, ладно, не переживай. Ключи где?
Анна смотрела в потолок процедурного кабинета. Потолок был обычный, в мелких трещинах, давно некрашеный. Капельница холодила руку.
— Ключи у соседки, у Тамары Ивановны. Скажи, что я разрешила. Там два комплекта: от квартиры и от машины. Машину не трогай, просто пусть стоит. Кота покорми, у него корм в шкафчике над холодильником.
— Слушай, а мы с Гришей переедем к тебе, ладно? Так удобнее с Верой. Не мотаться туда-сюда.
Анна помолчала секунду.
— Ну, ладно. Только...
— Что?
— Ничего. Спасибо, Лен.
Она положила трубку и закрыла глаза. Живот тянуло всё сильнее, и она думала не о боли, а о том, что завтра надо было принять клиентку с окрашиванием и что та уже три раза переносила запись. Потом подумала о Вере. Вера вчера вечером читала вслух букварь и путала «б» и «д», и Анна показывала ей: вот «б» — это животик вперёд, а «д» — это ножки. Потом думать стало труднее, боль закрывала мысли, как вода закрывает прибрежный песок.
Операция прошла не так гладко, как обещали. Аппендикс уже воспалился так, что хирург потом говорил осторожно, подбирая слова, что «пришлось немного поработать». Анна провела в больнице двадцать два дня. Сначала в реанимации три дня, потом в обычной палате, с трубками, с запахом хлорки, с соседкой, которая по ночам тихо плакала, думая, что её не слышат.
Она почти не звонила Лене. Лена сама присылала короткие сообщения: «Вера в порядке», «сегодня гуляли», «нарисовала тебе рисунок, покажу». Анна смотрела в эти строчки и чувствовала что-то похожее на благодарность, хотя и немного стыдилась, что позволила себе так зависеть от сестры. Они не были особенно близки последние лет пять. Лена жила своим хозяйством, своим Григорием, своим взрослым сыном Игорем, которому уже исполнилось двадцать лет и который, насколько Анна понимала, нигде не учился и не работал.
Выписали её в пятницу, в конце октября. Небо было то самое, октябрьское, затянутое белым без просветов. Анна вышла из больничных дверей и первым делом вдохнула уличный воздух, холодный и пахнущий мокрым асфальтом, и это было почти счастье после трёх недель хлорки и подгретого супа.
Такси везло её через весь город. Она смотрела в окно на знакомые улицы, на деревья без листьев, на людей с пакетами, и внутри было какое-то особенное, послебольничное чувство: всё обычное казалось немного нереальным, как декорации.
Двор она узнала издалека. Остановила взгляд на привычном месте у второго подъезда, где всегда ставила машину.
Место было пустым.
Сначала она решила, что просто смотрит не туда. Скользнула взглядом вправо, влево. Нет. Серебристого кроссовера не было нигде в пределах видимости.
Она вышла из такси, расплатилась и медленно пошла через двор, поворачивая голову. Может, Лена переставила. Может, кто-то занял место, и Лена припарковала в другом конце. Машина не могла просто исчезнуть.
В квартире пахло чужой едой: жареным луком, чем-то мясным и ещё чем-то таким, что бывает, когда в доме долго живут другие люди. Кот Васька сидел у батареи и смотрел на неё с таким выражением, что Анне стало совсем нехорошо. Она потрогала его миску. Сухая.
— Лена!
Из кухни вышла сестра. Анна не видела её почти месяц и сейчас как будто смотрела на неё другим зрением. Лена была на шесть лет старше, крепкая, с крашеными в тёмно-рыжий волосами, которые давно просили обновления. Она вытирала руки о полотенце и улыбалась, и улыбка была немного быстрой, немного смятой.
— Ой, приехала! Как ты, как самочувствие?
— Где машина?
Лена перестала вытирать руки. Улыбка осталась, но стала другой.
— Ань, ты только не начинай сразу с порога.
— Где. Машина.
— Слушай, давай ты сначала разденешься, сядешь, я чай налью.
— Лена.
Сестра положила полотенце на буфет. Выдохнула.
— Продали мы её. Так получилось.
Анна не пошевелилась. В ней что-то остановилось, как стрелка часов, которые уронили.
— Что значит «продали»?
— Гриша через своих людей нашёл покупателя. Хорошая цена вышла, два с половиной миллиона. Мы потом объясним, куда ушло.
— Это моя машина.
— Ань, ну ты пойми, у нас обстоятельства были. Игорю надо было срочно оформить учёбу, иначе его бы забрали. Ну ты понимаешь. Деканат требовал, сроки. А у Гриши долг висел, нехороший долг, и люди не ждут.
Анна медленно подошла к стулу у обеденного стола и опустилась на него. Шов тянул при каждом движении, и она старалась сидеть ровно.
— Сколько вы мне оставили?
— Пятьсот тысяч. Они в конверте, в ящике комода.
— Пятьсот из двух с половиной миллионов.
— Ань, мы же семья. Игорь же тебе племянник. Мы думали, ты поймёшь. Ты можешь кредит взять, машины сейчас хорошие есть в кредит.
Анна смотрела на сестру. Она хотела что-то сказать, но слова вдруг стали совсем не те. Она думала: три года. Три года она не ездила в отпуск. Три года отказывалась от новой зимней куртки и покупала Вере, а себе донашивала старую. Три года выходила в салон по двенадцать, по четырнадцать часов, уходила, когда Вера уже спала, а утром уже уходила снова до того, как Вера просыпалась. Три года откладывала по двадцать, по тридцать, по сорок тысяч.
Она думала: машина пахла её парфюмом. Она специально купила один флакон для дома, второй — для машины. Чтобы садиться и сразу чувствовать, что это её. Её пространство. Её.
— Где Вера? — спросила она наконец.
— На даче у мамы. Мама захотела побыть с ней. Они там хорошо, не беспокойся.
— Почему Вера на даче? Какая дача в октябре?
— Там печка. Тепло. Мама давно хотела.
Анна поднялась.
— Дай мне документы на квартиру. Я хочу убедиться, что всё на месте.
Лена чуть помедлила. Совсем чуть, но Анна заметила.
— Они в надёжном месте. Мы убрали, чтобы не потерялись.
— Это мои документы. Дай мне.
— Ань, ты только успокойся. Тебе только что из больницы, тебе нельзя нервничать.
— Лена. Документы.
В коридоре появился Григорий. Он был крупным мужчиной, с широкими плечами и крупными кистями рук, и всегда занимал много места в любом пространстве. Сейчас он стоял в дверях кухни и смотрел на Анну без особого выражения.
— Аня, — сказал он спокойно, — давай без сцен. Документы мы держим пока у себя для порядка.
— Для какого порядка?
— Для того, чтобы все вопросы решались в семейном кругу. А не через третьих лиц.
Это был не разговор. Это было что-то другое.
Анна поняла это очень чётко, как вдруг чётко видишь форму лица под неудачно подобранной стрижкой: что на самом деле есть и что пытаются скрыть.
Она кивнула.
— Хорошо, — сказала она ровно. — Хорошо.
И пошла за конвертом в комод.
Пятьсот тысяч. Пять бумажных пачек. Она пересчитала и убрала деньги в сумку. Потом налила воды, выпила. Нашла в шкафчике кошачий корм и насыпала Ваське. Кот ел торопливо, не поднимая головы.
— Вы сегодня съедете? — спросила она.
Лена переглянулась с Григорием.
— Ань, ну куда мы сегодня. Завтра.
— Хорошо. Завтра.
Она взяла сумку, пальто и ушла к соседке. Тамара Ивановна, женщина лет семидесяти с вечно тёплыми руками, открыла дверь и сразу всё поняла по Аннину лицу.
— Заходи, заходи. Чай ставлю.
Они сидели на маленькой кухне, и Анна пила чай и молчала. Тамара Ивановна тоже молчала, только подкладывала печенье.
— Там Лена с мужем, — сказала наконец Анна. — Они у меня были эти три недели.
— Знаю, видела.
— Они продали мою машину.
Тамара Ивановна опустила чашку.
— Как это?
— Вот так. Продали. Я три года копила.
Тамара Ивановна молчала ещё немного.
— Аня. Ты ела сегодня?
— Нет.
— Сейчас сделаю.
Она встала, и Анна смотрела в её прямую спину и думала, что вот, значит, так бывает: три недели в больнице, и всё, что ты строила три года, стоит чужих долгов и чужой учёбы.
Потом она думала о маме.
Мама, Надежда Сергеевна, которой было около шестидесяти и которая всю жизнь умела так устраиваться, что всё выглядело разумным и объяснимым. Мама, которая звонила раз в неделю и всегда спрашивала про Веру, и никогда не спрашивала про деньги, потому что это было бы неловко, но всегда знала, у кого они есть. Мама, которая сейчас держала у себя на даче Веру.
Анна не спала почти всю ночь. Лежала на диване у Тамары Ивановны под старым пледом и смотрела в темноту. Думала медленно и без паники, что было для неё самой немного удивительно. Она ожидала от себя слёз, или ярости, или какого-то разрушительного желания. Но вместо этого было что-то холодное и ровное, как освещение в операционной.
Она звонила маме утром.
— Мама, привет.
— Аня! Как ты, выписали?
— Выписали. Как Вера?
— Прекрасно, мы вчера пекли пироги. Она такая умница, помогала мне.
— Хорошо. Когда ты её привезёшь?
— Ну, мы ещё побудем немного. Чего торопиться.
— Мама, я хочу дочь домой.
— Ань, ты же только из больницы. Тебе надо отдохнуть. Куда ты с ней сейчас.
— Мама, она скучает.
— Она не скучает, она вчера по телефону говорила, что ей здесь хорошо.
Анна помолчала.
— Я приеду за ней послезавтра.
— Посмотрим, — сказала мама и добавила другим голосом, тише: — Аня, Лена мне говорила. Ты не делай глупостей. В семье надо решать по-семейному.
— Какие глупости, мама?
— Ну, там. Полиция, ещё что-нибудь. Это всё лишнее. Вы взрослые люди.
Анна опять помолчала.
— Конечно, мама. Я тебя услышала.
После звонка она долго сидела с телефоном в руках. Вера была там. Это уже была не просто история с машиной.
Утром она всё-таки вернулась домой. Лена с Григорием не съехали, они стояли на кухне и разговаривали о чём-то своём, и когда Анна вошла, разговор оборвался.
— Когда вы уйдёте? — спросила Анна.
— Ань, давай поговорим нормально, — сказала Лена. — Садись.
— Мне незачем садиться. Мне нужны мои документы и ваши вещи за дверью.
Григорий посмотрел на неё долгим взглядом.
— Аня, ты понимаешь, что, если ты пойдёшь куда-нибудь жаловаться, у тебя могут возникнуть сложности? Мы расскажем, что ты в последнее время нестабильна. Что у тебя бывают... провалы. Ну, память, состояние. Твоя мама готова это подтвердить. Опека серьёзно к таким вещам относится.
Это было сказано спокойно, почти скучно, как говорят о погоде.
Анна смотрела на него. Она думала: стилисты часто видят людей, когда те не успели приготовиться. Человек садится в кресло, и пока ты работаешь, он расслабляется и показывает настоящее лицо. Вот этот человек сейчас показал своё.
— Понятно, — сказала она.
Она взяла телефон и ушла в ванную. Закрылась на щеколду, пустила воду. Нашла в контактах Дениса.
Денис был её клиентом уже четыре года. Он приходил раз в три недели, стригся коротко, всегда к одному времени, всегда приходил чуть раньше и всегда пил кофе в ожидании. Они разговаривали. Она знала, что он адвокат по уголовным делам, потому что он однажды рассказывал про какое-то дело, и это было интересно. Она никогда не думала, что позвонит ему вот так, закрывшись в ванной, с чужим запахом жареного лука в своей квартире.
— Денис, это Анна. Стилист, из «Образа».
— Анна, привет. Что-то случилось?
— Да. У меня... — Она остановилась. Вода шумела. — У меня ситуация. Мне нужен совет. Я не знаю, правильно ли вам звонить.
— Рассказывайте. Я слушаю.
Она рассказала. Коротко, по порядку: больница, ключи, сестра, машина, документы, Вера на даче, угрозы про опеку. Говорила тихо и ровно, следя за собой.
Денис молчал несколько секунд.
— Подписи вашей на договоре купли-продажи нет, я правильно понял? Они продали без вашего ведома?
— Я была под наркозом. Первые трое суток я вообще в реанимации была.
— Это всё фиксируется в медицинских документах. Продажа чужого имущества без ведома владельца — это статья 159 Уголовного кодекса, мошенничество. Если они подделали вашу подпись на каких-то документах, добавляется 327-я. Там сроки серьёзные, до десяти лет в зависимости от квалификации.
— А опека? Они говорят, мама заявит про мою...
— Анна, вы три недели провели в больнице с понятным диагнозом, это задокументировано. Никакой «нестабильности». Любая медицинская экспертиза это подтвердит. Пугают.
— Денис, они держат мою дочь. Физически держат, на даче.
— Где дача, далеко?
— Километров сорок.
— Вы можете поехать и забрать ребёнка. Никто не имеет права удерживать ребёнка от матери без судебного решения. Если откажут отдать, это уже другая статья.
— Понятно.
— Вот что я вам скажу. Не ходите пока никуда официально. Сначала сделайте вот что: попросите у них встречи. Соберите всех. И включите на телефоне диктофон. Пусть говорят. Пусть говорят то, что вам уже сказали. Это ваши доказательства.
— Диктофон на телефоне?
— Да. В большинстве телефонов есть приложение. Включите заранее и уберите телефон. Пусть говорят свободно. Они думают, что вы напуганы, так?
— Да.
— Прекрасно. Пусть так и думают.
Анна выключила воду. Долго смотрела на себя в зеркало. Осунувшееся лицо, тени под глазами, волосы плохо лежат. Стилист всегда первым видит, что не так. Она провела по волосам рукой. Потом глубоко вдохнула.
— Денис, спасибо. Я позвоню потом.
— Звоните в любое время.
Она вышла из ванной.
— Ладно, — сказала она Лене и Григорию, которые всё ещё стояли на кухне. — Я поняла. Давайте встретимся все вместе завтра. Спокойно поговорим.
Лена переглянулась с мужем.
— Где?
— Кафе «Янтарь» знаете? На Садовой.
— Знаем.
— Завтра в два. И маму попросите приехать. Она Веру пусть привезёт.
Григорий медленно кивнул. Что-то в его лице расслабилось, и Анна увидела это расслабление. Он думал, что она сломалась.
Хорошо.
В тот день она вернулась к соседке. Тамара Ивановна молча постелила ей на диване и принесла горячей воды с мёдом. Анна лежала и смотрела в потолок и думала о вещах по порядку.
Первое: она помнила марку машины, у которой покупала свой серебристый кроссовер. Помнила салон, менеджера, запах новой обивки. Помнила, как вышла и встала рядом и потрогала холодный металл капота, и что-то в ней тогда успокоилось. Три года она шла к этому. Ни один человек не давал ей денег на эту машину. Бывший муж не давал ни копейки алиментов уже почти год, и Анна не стала судиться, потому что судиться с человеком, у которого нет официального дохода, — это отдельная история. Она просто зарабатывала. По четырнадцать часов, с опухшими ногами и натёртыми запястьями, с постоянным запахом краски и лака, с клиентками, которые приходили поговорить, и клиентками, которые приходили жаловаться, и клиентками, которые плакали в кресле по своим причинам, а она держала расчёску и слушала, потому что это тоже была её работа.
Второе: Вера. Восемь лет, читает по слогам, боится собак, любит пазлы. Вера ни в чём не виновата.
Третье: Григорий сказал, что продали через «своих людей». «Перекупщики». Они купили за два с половиной миллиона, то есть цена была рыночная или близкая к ней. Это значит, что они понимали реальную стоимость. И покупатель понимал.
Четвёртое: подпись. Если договор купли-продажи оформлен, то чья там подпись? Её? Значит, либо подделали, либо нотариус нечистый, либо покупатель принял без проверки. Экспертиза почерка плюс медицинские документы о реанимации. Дата операции против даты договора. Это не просто слова.
Она заснула под утро, и спала три часа, и проснулась с тем же ровным, холодным чувством.
Кафе «Янтарь» было небольшим, с деревянными столами и жёлтыми абажурами. Анна пришла первой, выбрала стол в углу, заказала чай. Открыла на телефоне приложение записи. Нажала. Убрала телефон экраном вниз на стол рядом со своей чашкой.
Лена и Григорий пришли вместе. Мама появилась через несколько минут. Одна.
— Где Вера? — спросила Анна.
— Дома, с соседкой, — сказала мама, не здороваясь. — Ей в кафе делать нечего.
Надежда Сергеевна была невысокой, плотной женщиной с вечно поджатыми губами. В молодости она была хорошенькой, это видно было по старым фотографиям, но годы уложили на лицо свои слои, и сейчас в нём было что-то замкнутое и упрямое.
— Ты хотела поговорить, — сказала она Анне. — Говори.
— Да, я хотела. — Анна взяла чашку обеими руками. — Гриша, расскажи мне про договор купли-продажи. Там моя подпись стоит?
Григорий чуть прищурился.
— Всё оформлено как надо.
— Там моя подпись?
— Там всё законно.
— Это не ответ. Там стоит моя подпись или нет?
— Аня, — сказала мама резко, — мы здесь не для того, чтобы ты допрашивала.
— Мама, подожди. — Анна всё так же смотрела на Григория. — Значит, там есть моя подпись. И эта подпись поставлена, насколько я понимаю, примерно третьего или четвёртого октября, потому что именно тогда вам нужны были деньги на Игоря. Так?
— Ну и что.
— Я третьего октября была в реанимации. У меня там трубки торчали из всех мест, я не знала, какой день. Никто бы не дал мне подписывать документы.
Лена опустила глаза.
— Это значит, что подпись поддельная, — сказала Анна спокойно. — А эксперты это устанавливают. Легко устанавливают, знаете? Потому что поддельный почерк всё равно немного другой, чем настоящий. Плюс медицинские документы с точной датой моего нахождения в реанимации. Это статья 327. Подделка документов.
— Аня, — сказала мама, — ты хочешь посадить сестру?
— Я хочу свою машину.
— Её уже нет. Продана.
— Значит, деньги. Два с половиной миллиона.
Григорий положил руки на стол. Руки у него были спокойные, но пальцы чуть напряглись.
— Мы отдали тебе пятьсот. Остального нет.
— Гриша, — сказала Анна, — ты подумай про своих людей, через которых продал. Перекупщики. Знаешь, что они сделают, когда к ним придёт полиция? Они тебя первым сдадут. У них свой бизнес, им незачем отвечать за твою историю. Они скажут всё: и когда, и за сколько, и кто принёс ключи, и чьё было ПТС.
Повисло молчание.
Лена смотрела на мужа. Мама смотрела в стол.
— А ещё, — продолжила Анна, — вы мне сказали вчера при свидетелях, что держите мои документы на квартиру «для порядка». Это тоже называется определённым образом.
— Какие свидетели? — быстро сказала мама. — Там никого не было.
— Мама, свидетель — это не обязательно человек в комнате, — сказала Анна и убрала с лица всё, кроме усталости.
Пауза.
— Что ты хочешь? — спросил наконец Григорий.
— Я хочу машину. Не деньги за машину. Машину. Ту же самую или такую же, если ту переоформили. У меня два часа. Это моё предложение.
— Ты с ума сошла? — Мама повысила голос. — Её уже нет, где они тебе возьмут машину за два часа?
— Это ваша проблема. Мне не интересно, как. Через два часа. Если машины нет, я звоню и еду в полицию.
— Аня. — Мама смотрела на неё с таким выражением, которое Анна помнила с детства: это было выражение человека, который привык, что его слово последнее. — Ты не посмеешь. Я в опеку заявлю. Твоя нестабильность, твои больницы, бывший муж без алиментов. Они возьмут Веру на время проверки.
— Мама, — сказала Анна тихо, — ты это серьёзно?
— Абсолютно.
Анна посмотрела на неё долгим взглядом. Она думала: вот оно. Вот откуда пришла эта идея с машиной. Не от Григория с его долгами. Не от Лены с её привычкой решать чужое. Вот откуда.
— Хорошо, мама. — Она встала. — Два часа.
Она взяла телефон, нажала стоп.
Вышла на улицу. Позвонила Денису.
— Всё записано, — сказала она.
— Хорошо. Как они?
— Думаю, Григорий сейчас начнёт считать.
— Он правильно делает. Дело у него плохое. Если там его подпись, его подельники и его связи, ему первому отвечать.
— Денис, а если они не успеют за два часа?
— Тогда мы идём с записью. Но, я думаю, успеют.
Она ходила по улице туда-обратно. Было холодно, и она не надела достаточно тёплое, и шов немного тянул. Она думала о Вере, которая где-то сидит с маминой соседкой и ничего не понимает. Думала о том, что у Веры сейчас, наверное, кончились карандаши, потому что она рисовала каждый день и тратила их с такой скоростью, что Анна не успевала покупать.
Через сорок минут позвонила Лена.
— Анна. Ты можешь сказать нам, у кого она. Машина у кого.
— У покупателя, я думаю.
— Мы можем предложить больше, чем он платил?
— Не знаю. Уточни у Гриши, он продавал.
— Ань. — Голос Лены был тихим. — Ты правда пойдёшь в полицию?
— Лена, я правда пойду в полицию. Да.
Молчание.
— Мама... мама говорит, что у неё есть накопления. Она готова.
Анна остановилась.
— Сколько у неё?
— Не знаю точно. Она говорит, хватит.
— Значит, ищите покупателя. И договаривайтесь. Полтора часа у вас ещё есть.
Она убрала телефон и зашла в первый попавшийся магазин, просто чтобы согреться. Стояла у стойки с какими-то шарфами и смотрела на них, не видя. Думала о маме. О том, что мама растила их двоих с отцом, которого они с Леной почти не помнили. О том, что мама умела жертвовать и умела этим пользоваться, и эти два умения у неё всегда шли рядом. О том, что мамины деньги, которые она сейчас тратит, копились годами, и что это, наверное, почти всё, что у неё было.
Анна подумала об этом и подождала, когда что-нибудь в ней размягчится. Не дождалась.
Она думала о Вере, о том, как ходила три года по четырнадцать часов, о пяти пачках в конверте, о документах, которые «перепрятали».
За двадцать минут до конца срока позвонил Григорий.
— Машина будет к вечеру. Нашли покупателя, договорились о выкупе. С переплатой. Мы отдаём.
— Хорошо. Машину пригоните во двор. Ключи в почтовый ящик. Туда же документы на квартиру.
— Ань, ты понимаешь, что это были мамины последние деньги?
— Да.
— И тебе всё равно?
— Гриша, мне нужна была моя машина.
Он замолчал.
— Хорошо, — сказал наконец.
Вера вернулась вечером вместе с мамой. Надежда Сергеевна привела её к двери, и Вера бросилась к Анне с таким разгоном, что Анна едва устояла, и схватила её за шею, и зарылась носом в детские волосы, пахнущие деревенским шампунем.
— Мама! Мама, мы пекли пирог с яблоками! Я сама раскатывала!
— Знаю, знаю. Хорошая ты моя.
— Ты вернулась! Почему ты так долго болела?
— Уже не болею. Всё хорошо.
Она подняла голову. Мама стояла в дверях. Смотрела на неё.
— Мама, — сказала Анна.
— Не называй меня мамой.
Анна помолчала.
— Мама, войди.
— Нет. — Надежда Сергеевна стояла ровно, с прямой спиной. — Я тебе говорю прямо. Ты забрала у меня все деньги. Все, что я копила. Я теперь ни перед кем не в долгу, я сделала что просила. Но ты мне больше не дочь. Ты это запомни.
Вера притихла, вцепившись в Аннин рукав.
— Мама, — снова сказала Анна. Она не знала, что добавить, и не добавила ничего.
— Документы в ящике, — сказала Надежда. — Замки смени. Дальше живи как хочешь.
Она повернулась и ушла. Анна стояла и смотрела на закрытую дверь лифта.
— Мама, — сказала Вера тихонько, — бабушка сердитая?
— Да. Сердитая.
— Она из-за меня?
— Нет, солнышко. Она из-за меня.
— А потом она перестанет сердиться?
Анна погладила её по голове.
— Не знаю, Верочка. Не знаю.
Она открыла почтовый ящик. Там лежали документы, все, папка в пакете. Она взяла и прижала к себе, не разворачивая, просто прижала.
Во дворе, у второго подъезда, стоял серебристый кроссовер.
Анна посмотрела на него сверху, через стекло лестничной клетки. Потом взяла Веру за руку, и они вышли на улицу.
Ключ лежал в почтовом ящике рядом с документами. Она нажала кнопку брелока. Машина мигнула.
Анна открыла дверь и села. Вера влезла сзади и тут же начала возиться с ремнём.
— Мам, мы куда едем?
— Никуда. Просто посидим.
— Просто посидим в машине?
— Да.
Вера подумала секунду.
— Ладно.
Анна положила руки на руль. Машина пахла чужим. Каким-то мужским дезодорантом или освежителем. Она опустила все стёкла, несмотря на холод, чтобы выветрилось. Достала из сумки свой флакон, тот самый. Брызнула на сиденье, чуть на руль.
Запах поплыл по салону. Её запах.
— Мам, что это?
— Мои духи.
— Они красиво пахнут.
— Я знаю.
Анна смотрела перед собой. Двор был обычным, вечерним: дети на площадке, пожилая женщина с собакой, окна с жёлтым светом. Всё то же самое, что было три недели назад, до больницы.
Её телефон молчал.
Она думала: Лена теперь должна маме. Это Лены и Гришина история, и разбираться им с ней самим. Лена позвонит, наверное, через неделю. Или не позвонит. Или позвонит через год. Это было открытым, и Анна не знала, хочет ли она, чтобы этот вопрос когда-нибудь закрылся.
Мама сказала: ты мне больше не дочь. Анна перебрала это в голове несколько раз, как перебирают незнакомую вещь. Больно ли ей? Было что-то похожее на боль, но не совсем. Скорее похожее на то чувство, когда наконец стригут гнилые концы: немного жалко длины, но волосы сразу становятся живее.
— Мам, — сказала Вера сзади.
— Что?
— А у нас дома кот скучает?
— Наверное.
— Пойдём к нему?
Анна подняла стёкла. Достала ключи.
— Пойдём, — сказала она.
Они вышли. Анна нажала кнопку, машина пикнула, закрывая двери. Вера взяла её за руку и потянула к подъезду, и Анна шла рядом с ней, и под ногами хрустели опавшие листья.
На следующее утро она позвонила в мастерскую и заказала замену замков. Потом позвонила в клининговую службу. Потом написала в салон, что выходит в понедельник. Потом открыла телефон на записи и долго смотрела на файл с записью разговора в кафе.
Удалять не стала.
Позвонил Денис.
— Как вы?
— Нормально. Машина вернулась.
— Слышу. Рад.
— Спасибо вам. Серьёзно.
— Не за что. Вы сами всё сделали.
Она помолчала.
— Денис, у меня вопрос. Вы придёте на стрижку в четверг?
В трубке тихо.
— Да, — сказал он. — Приду.
— Тогда до четверга.
Она убрала телефон. Вася пришёл и потёрся о её ногу. Она наклонилась и почесала его за ухом.
Из детской слышался голос Веры. Она разговаривала с кем-то, но в комнате никого не было, это значит, она разговаривает с пазлами. Она всегда разговаривала с пазлами, называла каждую деталь по имени.
Анна выпрямилась. Подошла к окну.
Во дворе стоял серебристый кроссовер.
Он пах её парфюмом.
— Мама! — крикнула Вера из комнаты. — Эта деталь не хочет вставать!
— Сейчас, — сказала Анна. — Иду.
Она повернулась от окна и пошла к дочери.