«А Ленин… такой… молодой». История о том, как джаз победил МОМУ
Если вы не знаете, что такое МОМА — не спешите гуглить. Это не музей современного искусства в Нью-Йорке. В 80-х в Москве это была страшная аббревиатура. Московское объединение музыкальных ансамблей.
Звучит как вывеска на Дворце культуры. А на деле — тётки с блокнотами, которые решали: можно ли вам сыграть «Битлз» в ресторане гостиницы «Космос» или вы пока поёте про Ленина.
Да-да. Вы не ослышались.
Мы, ресторанные музыканты, сдавали в МОМУ список песен. И среди обязательных пунктов значилось нехитрое произведение. Начиналось оно словами: «Неба утреннего стяг, в жизни важен первый шаг…»
Дальше я не помню. И никто не помнил. Потому что все нормальные люди эту песню играли так: максимально быстро, под нос и желательно в темпе, чтобы никто не вслушивался.
И вот кульминация: очередная «комиссия». Выходит на сцену наша команда — всё как положено, с унылым видом исполняем этот опус. И вдруг появляются они.
Приехала певица. Большая, грузная, очень уважающая себя и свой голос. С ней скрипач — тонкий, нервный, с руками-щупальцами. И контрабасист. Огромный. С бородой. Который выглядел так, будто сейчас допьёт виски, поругается с администратором и уедет в Париж на попутке.
Все трое — проджазованные до мозга костей.
Мы это поняли сразу, как только они вышли на сцену.
Певица встала к микрофону, скрипач поднял смычок, контрабасист зачем-то взял аккорд, которого в оригинале не было и быть не могло. И они начали.
Певица выдаёт строчку про «утреннего стяга».
Скрипач — выкручивает по джазу.
Понимаете? Финтиль! Субтонику, слёйд, вибрато, как в последнем разе! В песне про Ленина! У нас у всех челюсти отвисли.
Вторая строчка. Контрабасист делает такое walking bass, что песня начинает звучать как блюз из Чикаго 1956 года.
Мы, музыканты в зале, уже лежим под столами. Не от смеха — от восторга. Это же надо было додуматься: превратить идеологический трактор в джазовый стандарт!
Певица чувствует зал. Входит в кураж. Ей хорошо. Скрипач уже не играет, он орёт смычком. Контрабасист улыбается в бороду.
И вот она доходит до того самого места.
Пауза.
Долгая, театральная, с наклоном корпуса вперёд. Она смотрит в зал. Мы не дышим. Скрипач замирает со смычком на весу.
Певица прикрывает глаза, набирает воздух в ту самую «фактуру» и произносит — с придыханием, с томностью, как будто читает любовное письмо на ночном радио:
— «…А Ленин… такоЙ…»
Скрипач делает микро-акцент. Контрабасист подкладывает септаккорд — не к месту и в самое сердце.
Певица открывает глаза, смотрит в зал с выражением «а не хотите ли, граждане, правды?» — и выдаёт:
— «…молодой…»
Я не помню, что было дальше. Потому что дальше была тьма. Смеха. Кто-то упал со стула. Кто-то зачем-то кричал «браво!». Контрабасист, не меняя лица, взял последний аккорд — и они синхронно закончили.
Песня была сдана.
Комиссия, кстати, ничего не поняла. Поставила «зачтено». Потому что формально — все слова правильные, репертуар соблюдён. А что там внутри — музыка, чёрт возьми, музыка.
Через много лет той певицы уже нет (или есть — тихо и без джаза). Скрипач, наверное, до сих пор где-то играет свои финтили. А я пересказываю эту историю всем, кто спрашивает: «А какой он был, ваш советский джаз?»
И отвечаю: он был в ударе. Потому что даже Ленина можно сыграть так, что зал ляжет от хохота и счастья.
Главное — добавить чуть-чуть наглости и хорошего контрабаса.