Случай второй.
Всем известно, что в наши студенческие времена отправка на уборочную в колхозы была священной традицией, как бы ритуалом жертвоприношения молодости картофельному полю.
И вот, однажды по поводу окончания утомительной кампании (в полюбившейся до чертиков Уксянке) по успешной эксгумации картофеля из земли, мы, живые и относительно трезвые, скинулись последними кровными, чтобы отметить это событие. Да не где-нибудь, а за околицей села, на одной из таежных полянок. Набрали дешёвого портвейна, закуски, похожей на технический картон, и двинули в лес - праздновать победу разума над корнеплодами.
Лесная поляна быстро превратилась в филиал слета ведьм и ведьмаков. Мы орали песни, скакали по поляне, ели бутерброды с колбасой, подозрительно похожей на старый ластик, и ржали так, что с деревьев сыпалась хвоя.
Однако хмель - штука хитрая: сперва он ласкает мозг, а потом начинает душить его, как ревнивый любовник. Алкоголь разгорался, сознание заволакивало липким туманом.
И тут меня потянуло. Нет, не в сортир. А вглубь леса. Настойчиво так, словно кто‑то невидимый взял меня за шкирку и повёл.
В тайге и днём‑то жутковато - там даже коряги на земле лежат с таким видом, будто они ждут именно тебя, чтобы хрустнуть твоими костями.
А ночью…
Ночью тайга превращается в живой желудок, готовый поглотить всё, что попало в него. В этот раз попался я. Хмельной, не замечая ни сучьев, ни коряг, я продирался сквозь чащу, спотыкаясь через каждые два шага, но пёрся вперёд, матерясь так изящно, что позавидовал бы любой грузчик.
А вокруг стояла угрюмая, плотная тьма - не просто отсутствие света, а будто кто‑то накрыл мир чёрным одеялом и придавил сверху. Треск сучков под ногами разрывал тишину. А потом… Потом тишина стала другой. Она начала шевелиться. Честно говорю - лес стал шевелиться. Не как отдельные деревья, а весь целиком. Это был точно лесной дух.
Сознание померкло…
Очнулся я в холоде и сырости, когда градус в крови упал до нуля. С ужасом осознал: я один. В тайге, которая на карте выглядела как зелёный монстр, но красивый и спокойный. А здесь, внутри него, за моей спиной кто‑то мерно дышал. Я обернулся - никого. Дыхание переместилось за левое ухо.
«Не оборачивайся, - вспомнил я чью‑то древнюю мудрость, - это леший хочет с тобой познакомиться. Чем‑то нравишься ты ему».
Жуть обуяла меня. Спасти могло только движение.
Надо идти! Но куда? Надежда таяла быстрее, чем лёд на сковородке. Кругом была непролазная темень. Но я шёл, если это можно было назвать ходьбой. Опять сучки, пеньки, ямы. Сколько я шёл - не представить.
Вдруг впереди забрезжил свет. Сначала слабый, какой‑то больной, зеленоватый, словно болотный фонарик. Потом он стал жёлтым, тёплым, настоящим. Я ломанулся сквозь кусты, раздирая лицо в кровь, и вывалился… прямо на нашу поляну! Костёр, бутылки, знакомые рожи…
Я выжил! Я дома!
Друзья, увидев меня, сначала опешили. У Юрки отвисла челюсть, а Пётруха перекрестился левой рукой (он так делает, только когда видит привидения). Девчонки явно не ожидали увидеть меня такого - грязного и с паутиной на ушах. Но потом лица расплылись в улыбках, и началось:
- О, явился! Где шлялся, дух лесной?
- Небось, к Яговне под бочок завалился! У неё, говорят, хата на курьих ногах и скидка студентам!
Я хлопал глазами, пытаясь выдавить из себя связные слова. Оказывается, меня не было… больше часа! Хотя по моим ощущениям - целая вечность, полная паники, погони и чьего‑то влажного дыхания на затылке.
Мы веселились до утра. Но я то и дело с опаской косился на чёрную стену тайги. Там, в глубине, между стволами, мне пару раз почудился силуэт. Не человек. Так, набросок человека, сделанный чьей‑то нетвёрдой рукой. Силуэт стоял неподвижно, а потом… сделал шаг за дерево и растаял.
Гораздо позже я узнал банальную истину: у человека разная длина ног, и без компаса он ходит по кругу. На открытой местности. А ночью, в тайге, по бурелому, вдрызг пьяным - это уже не круги, это спираль. Которая может увести прямиком в гости к Тому, кто водит хороводы с заблудшими душами.