— Ирочка, ну помоги, мне больше не к кому. Три месяца всего. Это же просто бумажка.
— Света, банк же вам отказал. Зачем им тогда поручитель?
— Ну так у меня кредитная история запятнана, ты же знаешь. Развод, бывший всё на себя переписал. А бизнес нормальный, клиенты есть, просто оборотных не хватает. Три месяца, Ира. Честное слово.
Она сидела на моей кушетке, уже одетая, пальто серое, в клетку, хорошее. Сумка дорогая, кожаная. Я смотрела на эту сумку и думала: ну не голодает же человек, не с улицы пришла. Просто трудности. У всех бывают трудности.
Я тогда ещё не знала, что дорогая сумка, хорошее пальто и слёзы на глазах, всё это может быть костюмом. Рабочим костюмом.
Светлана пришла ко мне впервые три года назад. Сначала на чистку лица, потом на пилинг, потом стала приходить каждые три недели. Мы разговаривали. Про детей, про мужей, про цены в магазинах. Она казалась мне живой, настоящей. Иногда приносила конфеты. Один раз принесла домашнее варенье, сливовое, в баночке с завязанной верёвочкой. Я поставила эту баночку на полку в кабинете, рядом с кремами. Она там и стояла.
Кабинет у меня небольшой. Съёмный, в жилом доме, на первом этаже. Раньше там была то ли прачечная, то ли что-то похожее, стены толстые, летом прохладно, зимой надо хорошо топить. Кушетка дерматиновая, синяя, я её сама перетянула четыре года назад. Лампа дневного света над зеркалом. Запах кремов, масел, чуть-чуть озона от кварца. Я этот запах люблю. Он для меня, как дом внутри дома.
Тогда, в ноябре, когда Светлана сидела на кушетке и смотрела на меня такими глазами, я думала об этом кабинете. О том, что работаю здесь двенадцать лет. О том, что у меня постоянные клиентки, которые идут ко мне, а не куда попало. О том, что я, в общем, человек с репутацией. Не богатый, но честный. И если я кому-то помогу, это ведь нормально. Так людям и надо жить.
— Сколько просишь? — спросила я.
— Семьсот тысяч. Но мне меньше нужно, просто банк говорит, минимальная сумма для этой программы.
Семьсот тысяч. Я тогда как-то не почувствовала этих денег. Может, потому что они были не мои. Может, потому что я привыкла думать о деньгах маленькими порциями: за аренду заплатить, за расходники, в семью отдать. Семьсот тысяч звучали как что-то из телевизора.
— Витя, — сказала я вечером мужу, когда мы сидели на кухне после ужина, — Света просит стать поручителем. По кредиту.
Виктор отложил газету. Он всегда читал газеты, бумажные, выписывал одну экономическую. Смотрел на меня без выражения.
— Сколько?
— Семьсот тысяч.
— Если банк отказал ей напрямую, значит, риски высоки. Не подписывай.
— Витя, она в трудной ситуации. После развода. Бизнес есть, просто кредитная история плохая.
— Ирина, — он снова взял газету, — я сказал тебе своё мнение. Дальше решай сама.
Вот так он и сказал. «Дальше решай сама». Я потом эту фразу вспоминала много раз. И каждый раз думала: а что, если я тогда услышала именно то, что он хотел, чтобы я услышала? Не предостережение. Разрешение.
Но тогда я ничего такого не думала. Я думала, что муж у меня сухой человек, привык к цифрам, не умеет думать о людях. Что мне надо самой решать, потому что я знаю Свету, а он нет.
Через два дня мы со Светланой поехали в банк «Надёжный партнёр». Отделение на Ленинском, большое, стеклянное, с охранником на входе. Менеджер, девочка лет двадцати пяти, всё объяснила быстро, без лишних слов. Я подписала там, подписала здесь. Светлана рядом. Пахло кофе из автомата и пластиком новых папок.
Я тогда не читала договор по-настоящему. Просматривала. Видела слова «поручитель несёт солидарную ответственность», но как-то не пустила их внутрь. Они остались снаружи, как дождь за стеклом.
Светлана сжала мою руку у выхода.
— Ирочка, я тебе этого не забуду. Правда. Ты такой человек.
Я улыбнулась. Было приятно быть таким человеком.
Через неделю я уехала в пансионат в Подмосковье. Путёвка ещё с весны лежала, от профсоюза, я долго откладывала, а тут Витя сам сказал: езжай, отдохни. Странно сейчас об этом думать. Что он сам сказал.
Пансионат «Берёзовый» был в сорока километрах от Москвы, в лесу. Связь там ловилась плохо, через раз. Я десять дней гуляла по дорожкам, пила чай с мятой, смотрела на реку. Телефон почти не трогала. Думала: отдыхаю, заслужила.
Вернулась первого декабря.
На следующий день позвонила Светлане. Телефон не отвечал. Я решила: занята. Позвонила на третий день. Снова ничего. Написала сообщение. Прочитано не было.
Через неделю мне позвонили из банка «Надёжный партнёр».
— Ирина Николаевна? Вы поручитель по договору номер... — девушка назвала длинный ряд цифр, — заёмщик Светлана Аркадьевна Громова. У нас просрочка уже пять недель. Просим принять меры.
Пять недель. Я тогда посчитала. Светлана не платила с самого начала. С первого же месяца.
Я поехала по адресу, который она давала как адрес своего «офиса», комнату в бизнес-центре на Варшавке. Охранник сказал: арендатор съехал в октябре. Долг по аренде три месяца. Вещи оставил, потом приехала какая-то женщина, забрала. Он показал мне пустую комнату через стекло. Там стоял только старый стул с продавленным сиденьем.
Я стояла в коридоре бизнес-центра и смотрела на этот стул. В голове было тихо. Не больно, не страшно. Просто тихо, как бывает, когда выключают звук.
Потом я поехала домой. Выпила чай. Виктор был за компьютером, работал. Я ему ничего не сказала. Думала: может, ещё объявится. Может, что-то случилось у неё, переезд, проблемы. Может, это всё ещё разрешится.
Долг между тем рос. Я потом узнала, как это работает. Просрочка, потом штраф за просрочку, потом пени на штраф, потом банк передаёт дело в коллекторское агентство, которое накидывает свои проценты. К январю, когда мне прислали официальное письмо, сумма была уже девятьсот сорок тысяч. К марту дошла до миллиона четырёхсот.
Миллион четыреста. Мой годовой доход с кабинета, в хороший год, был тысяч шестьсот-семьсот. В плохой, четыреста.
Банк начал звонить. Сначала мне. Потом, я так понимаю, они как-то нашли моих клиентов. Не знаю как. Может, через общие чаты, может, через рекламу. Мне начали писать: «Ирина Николаевна, это правда, что у вас долги? У нас спрашивают». Несколько клиенток просто перестали приходить. Без объяснений. Одна написала прямо: «Простите, я не хочу быть замешана в чужие финансовые дела».
Была клиентка, Тамара Ивановна, семьдесят лет, приходила ко мне восемь лет подряд каждый месяц. Пришла в феврале, легла на кушетку, и пока я работала, говорит:
— Ирочка, ты мне как дочь. Но мне муж запрещает к тебе ходить. Говорит, у тебя неприятности с банком. Я больше не приду, наверное. Не обижайся.
Я не обиделась. Я не смогла обидеться, потому что уже ничего не чувствовала в том смысле, в котором чувствовала раньше. Я сделала ей массаж, проводила до двери, сказала «берегите себя». И всё.
После Тамары Ивановны я вернулась в кабинет, закрыла дверь и просто сидела на краю кушетки. Смотрела на баночку сливового варенья, которая всё ещё стояла на полке. Встала, взяла баночку, вынесла в мусорный бак во дворе. Вот и всё.
В марте Виктор зашёл в комнату, когда я раскладывала на столе бумаги, повестки и письма из банка. Встал в дверях, скрестил руки.
— Ирина. Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Если за неделю долг не будет погашен, я подаю на раздел имущества. Я не обязан нести ответственность за твою наивность. Это твоё решение было, ты его приняла.
Я смотрела на него. Он был в том же свитере, что всегда по вечерам. Серый, с вытянутым воротником. Лицо спокойное. Голос ровный. Как будто говорил не о разрыве, а об отчёте за квартал.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Витя, где я возьму полтора миллиона за неделю?
— Это не моя задача, Ирина.
Он вышел. Я слышала, как он зашёл в свою комнату, закрыл дверь, снова сел за компьютер. Мышка начала щёлкать.
Я тогда не заплакала. Замечала за собой в те месяцы: всё меньше слёз. Как будто они кончились. Или не нужны были. Слёзы, это для тех, кто ещё надеется разжалобить. А жалеть меня было некому.
На работе становилось всё хуже. Записей стало мало. Дважды приходили звонки прямо в кабинет, с незнакомых номеров, грубые голоса говорили, что я «скрываюсь от обязательств». Один раз такой звонок услышала клиентка, сидевшая в кресле. Она не сказала ничего, но в следующий раз не записалась.
В апреле мне попалась визитка. Я нашла её в старой сумке, в кармане, где носила мелкие бумажки. Визитка была плотная, кремовая, с золотым тиснением. «Аркадий Борисович Стрельников. Сеть салонов красоты „Леди Марго". Управляющий партнёр». Телефон, почта.
Я его помнила. Он приходил ко мне однажды с женой, лет пять назад, когда ещё была жива та другая жизнь. Жена хотела записаться на курс процедур, они приезжали смотреть кабинет. Не записалась в итоге, нашла кого-то в центре. Но Аркадий Борисович оставил визитку. Зачем, я тогда не поняла. Теперь держала её в руках и думала: а почему бы нет.
Позвонила ему. Он взял трубку сразу.
— Аркадий Борисович, вы меня, может, не помните. Ирина Николаевна, косметолог. Вы были у меня с супругой.
— Помню. И что?
— Я ищу работу. Любую. Мне нужно войти в ваш салон, мне важен опыт такого уровня. Я готова начать с любой должности.
Пауза.
— Приходите в среду. В одиннадцать. Возьмите паспорт.
Вот так я попала в «Леди Марго». Это был совсем другой мир. Центр, третий этаж, лифт с зеркальными стенками, запах дорогой химии и чего-то цветочного. Стойка ресепшн из белого мрамора, девочки в форменных блузках. Клиентки в шубах, с маленькими собачками в сумках.
Меня взяли помощником на ресепшн и уборщицей по ночам. Это была не случайность, и я тогда уже начинала понимать: в этой жизни случайностей меньше, чем кажется. Ресепшн, потому что я хорошо говорю, умею успокоить, умею с людьми. Ночная уборка, потому что нужны были люди надёжные и тихие.
Ночью я мыла полы большой шваброй с длинной ручкой. Хлорка и что-то цитрусовое, специальная химия для таких мест. Мрамор тёплый под шваброй, гладкий. Я считала плитки. Их было сто двадцать четыре в основном зале и ещё восемнадцать в коридоре. Считала и думала ни о чём. Это было хорошее время, если честно. Пустое и чистое.
Однажды вечером, ещё до закрытия, я сидела за стойкой и заполняла журнал записей. Вышла из внутренних комнат девушка. Лет тридцати, яркая, волосы крашеные, светлые. Лера. Я знала, что она приходила несколько раз, подруга Аркадия Борисовича, так её называли.
Она положила телефон на стойку, пока рылась в сумке. Телефон лежал экраном вверх. Я не планировала смотреть. Я вообще не должна была смотреть. Но сообщение пришло, экран загорелся, и я увидела имя отправителя.
Светлана Громова.
Руки у меня остались на клавиатуре. Я не пошевелилась. Сообщение было видно частично, в строке уведомления: «...всё идёт по плану, она ничего не подозревает, Витя говорит...»
Лера взяла телефон, даже не посмотрев на экран, убрала в сумку. Вышла.
Я ещё несколько минут сидела и смотрела в журнал записей, где напротив каждой фамилии стояли время и процедура. Буквы прыгали. Потом успокоились.
Витя. Витя говорит. Мой Виктор, которому пятьдесят пять лет, который читает газеты за ужином и говорит, что я сама приняла решение.
Я дождалась конца смены. Написала в журнале всё что нужно, закрыла ящик стола, надела пальто. Поехала домой.
Дома Виктор спал. Я прошла в комнату, где стоял его ноутбук. Он всегда оставлял его на столе, закрытым. Я открыла. Экран потребовал пароль. Я подумала секунду и набрала дату рождения сына. Двадцать третье марта, девяносто второй год. Ноутбук открылся.
Я не знала, что именно ищу. Открыла почтовый клиент. Там было много писем по работе, таблицы, счета. Я открыла поиск и написала имя. Светлана Громова.
Нашлось четыре письма.
Я читала их медленно. Перечитывала. Слова были обычные, деловые, никакой злобы и никаких эмоций. Виктор писал сухо, как всегда. В первом письме: «план принят, сроки согласованы». Во втором: «документы подготовлены, Ирина подпишет, я обеспечу». В третьем: «она уедет в пансионат, это даст нам две недели форы». В четвёртом: «мои двадцать процентов перевести на счёт матери, адрес в Пскове прежний, Вера Петровна».
Двадцать процентов от семисот тысяч. Сто сорок. Нет, подождите. Я перечитала. Там была другая цифра. Двадцать процентов от суммы долга после начисленных процентов и штрафов. То есть от суммы, которую предстояло взыскать с меня. От миллиона четырёхсот. Двести восемьдесят тысяч. Или больше, если долг вырастет ещё.
Я закрыла ноутбук. Поставила его точно так, как он стоял. Ушла на кухню.
Чайник стоял на плите, холодный. Я поставила его греться, достала чашку, одну, с отбитой ручкой, я всегда за себя брала эту чашку, хорошие берегла для гостей. Сидела и ждала, пока закипит.
Квартира была оформлена на нас двоих, но с ипотекой. Я вдруг вспомнила разговор, который был ещё летом. Виктор говорил что-то про рефинансирование, про то, что лучше переоформить договор через его мать, так проще, меньше налоги. Я тогда не вникла. Подписала что-то, он принёс листы, я поставила подпись. Вот и всё.
Дом уже был переписан на Веру Петровну, семьдесят восемь лет, Псков. Это я поняла уже потом, когда пришли приставы.
Они пришли в мае. Двое мужчин. Один постарше, лет около пятидесяти, с папкой. Предъявил удостоверение. Говорил спокойно, официально.
— Ирина Николаевна, в соответствии с решением суда...
Я не помнила никакого суда. Оказалось, суд был заочный, в феврале. Мне прислали повестку по адресу кабинета, кабинет тогда уже был закрыт, я не получила. Или получила, но не поняла, что это значит. Не пришла. Суд прошёл без меня. Решение было принято без меня.
Счета заблокировали в тот же день. Карточку, на которую шла зарплата из «Леди Марго», тоже. Я стояла у банкомата и смотрела на надпись «операция невозможна». Людей вокруг было много, все куда-то спешили. Я стояла и думала, что надо вынуть карту, убрать в кошелёк и куда-то идти.
Вынула. Убрала. Пошла.
Кабинет пришлось закрыть в апреле, ещё до приставов. Арендодатель сам попросил освободить помещение: сказал, что боится неприятностей, слышал что-то от соседей. Я вынесла всё своими руками. Кушетку разобрала, погрузила в машину такси с помощью водителя, мужичка лет шестидесяти, который помогал молча и не спрашивал ничего. Лампу, зеркало, коробки с кремами, баночки, полотенца. Всё это уехало на хранение к знакомой на другом конце города, в гараж.
Запах кремов и масел остался у меня в памяти. Иногда, ночью, когда я мыла полы в «Леди Марго», мне казалось, что чую его. Потом понимала: нет, это другое. Здесь чужая химия.
Квартиру пришлось оставить. Виктор не скандалил. Он просто сказал, что ему нужна комната, а мне надо найти другое жильё. Всё спокойно, по-деловому. Как будто делил офисное пространство, а не двадцать три года совместной жизни.
Я нашла студию в подвальном помещении. Район Южный, на другом конце города. Дёшево, потому что окна под потолком, на уровне земли, в них видны только ноги прохожих и колёса машин. Запах там свой, сырой и немного хлорный, даже когда чисто. Хозяйка сдала без вопросов, только попросила деньги за три месяца вперёд. Я заняла у знакомой.
Комнатка маленькая. Кровать, стол, две полки. Вешалка у двери. Я повесила на неё старый халат, байковый, клетчатый, ещё от мамы. Больше вешать было нечего.
Работала на трёх, потом на четырёх работах. Ночная уборка в «Леди Марго». Утренние часы в пункте выдачи заказов, недалеко от дома, там платили наличными. Маникюр на дому, по записи. Иногда подрабатывала в парикмахерской через улицу, там не хватало рук.
Спина болела. Варикоз на правой ноге стал заметнее, к вечеру нога отекала, я надевала компрессионный гольф и не думала об этом. Думать было некогда.
Деньги считала по копейкам. Завела тетрадку, обычную, клетчатую, из канцтоваров. Писала каждый день: сколько пришло, сколько ушло. Аренда студии. Проезд. Еда. Средства гигиены. Плата в пункт выдачи за форму. Долг коллекторам, сколько смогла.
Долг почти не уменьшался. Я платила проценты по микрозаймам, которые брала, чтобы платить коллекторам. Коллекторы звонили каждый день. Разные голоса, разные агентства, видимо, долг уже перепродали несколько раз.
Один из них звонил особенно настойчиво. Молодой голос, быстрый.
— Ирина Николаевна, вы понимаете, что это уже уголовная статья? Злостное уклонение от уплаты.
— Я не уклоняюсь. Я плачу сколько могу.
— Сколько можете, этого недостаточно. Вам нужно изыскать средства.
— Я понимаю. У вас всё?
Он немного помолчал. Наверное, привык, что люди в этом месте начинают оправдываться или плакать.
— У нас не всё. У нас полный список ваших известных контактов.
— Звоните, — сказала я, — если найдёте того, кто захочет помочь, я буду только рада.
Положила трубку.
Я не думала, что стала смелой. Просто стала другой. Страх, это когда есть что-то ценное, что можно потерять. Репутацию, дом, отношения, покой. Когда всё это уже потеряно, страх становится меньше. Остаётся только усталость и что-то вроде холодного расчёта.
Расчёт простой: платить сколько могу, не занимать больше чем отдам, не пропускать работу, не болеть.
Я заставила себя не болеть. Просто решила и всё. Зимой, когда все вокруг кашляли, пила имбирный чай и не останавливалась. Кажется, помогало.
Аркадий Борисович иногда появлялся в салоне ближе к вечеру. Высокий, в пальто, сдержанный. Меня не замечал особенно. Один раз остановился у стойки.
— Как вы тут?
— Справляюсь, Аркадий Борисович.
— Хорошо. — Он кивнул и прошёл дальше.
Я не знала, знает ли он. Знает ли, что его знакомая Светлана Громова имеет ко мне отношение. Или что Лера переписывается с этой самой Светланой. Скорее всего, знает. Скорее всего, именно потому и взял меня сюда. Зачем, я не понимала. Может, из любопытства. Может, чтобы наблюдать. Может, просто нужна была ночная уборщица.
Я не спрашивала. Молчала и работала.
О Светлане не узнала ничего. Телефон по-прежнему недоступен. Ни один человек из тех, кто её знал через меня, не видел её с октября. Адреса настоящего я не знала. Тот, что был в договоре с банком, оказался адресом съёмной квартиры, уже освобождённой.
Я не искала её специально. Один раз подумала: а зачем? Что я скажу? Что я сделаю? Связей у неё, видимо, достаточно, раз всё так вышло. У меня нет ни связей, ни денег, ни времени. Есть только тетрадка с расходами и четыре работы.
Сына я не звала. Он жил в Екатеринбурге, своя семья, маленький ребёнок. Я позвонила один раз, просто так, в начале всей этой истории. Он сказал «мам, я занят, перезвоню». Не перезвонил. Я не перезванивала. Не хотела, чтобы он видел меня вот такой. Или хотела, но понимала, что он всё равно не поймёт.
Виктор однажды написал сообщение. Просто: «Как дела». Я ответила: «Нормально». Он больше не писал.
Был октябрь уже, почти год прошёл с того дня, когда Света сидела на моей кушетке и говорила про «просто бумажку». Я стала другой. Не то чтобы сломанной. Просто другой.
Перестала улыбаться незнакомым людям. Раньше улыбалась. В магазине, на улице, в лифте. Теперь смотрела мимо. Не нарочно. Просто лицо само так делало.
Перестала спрашивать «как дела» у знакомых. Раньше спрашивала и хотела знать. Теперь понимала: это ритуал. Слова, за которыми ничего нет. Говоришь «как дела», говоришь «хорошо», идёшь дальше. Зачем?
В пункте выдачи работала женщина, Галя, лет сорока пяти, круглолицая, говорливая. Она каждый день рассказывала что-то: про соседей, про сына, про рецепт пирога. Я слушала и кивала. Иногда она спрашивала:
— Ирина, ты почему всегда такая? Случилось что-то?
— Нет. Устала просто.
— Ну, поспи побольше. Выходные-то есть?
— Есть.
Выходных не было. Я ей не говорила.
Ноябрь принёс дождь. Долгий, серый, мелкий. Из окна моей каморки были видны лужи на тротуаре и чьи-то ботинки, шлёпающие по ним. Я смотрела на эти ботинки и думала ни о чём.
Долг к тому времени был около миллиона двухсот. Немного уменьшился от моих платежей, но медленно, потому что проценты съедали больше, чем я отдавала. Это как вычерпывать воду из лодки кружкой, пока в дне дыра. Уровень понемногу падает, но медленно, очень медленно.
Я записала в тетрадку: при нынешнем темпе платежей долг будет закрыт примерно через одиннадцать лет. Мне тогда будет шестьдесят три. Или пенсия, или ещё работаю. Сколько лет можно мыть полы со спиной, которая ноет к четырём утра, я не знала.
Перестала об этом думать. Думала по дням. Сегодня. Завтра. Эта неделя.
Однажды ночью в «Леди Марго» я мыла полы в коридоре и нашла под стулом чужую серёжку. Маленькую, золотую, с камушком. Дорогую, наверное. Положила на стойку ресепшн, в специальный контейнер для находок. Вот и всё. Могла бы унести. Никто бы не знал. Но я положила на стойку.
Не потому что боялась. Просто потому что так надо. Это единственное, что у меня ещё точно моё, понимание, как надо.
Коллектор позвонил снова в пятницу вечером. Другой голос на этот раз. Постарше, медленнее.
— Ирина Николаевна, давайте поговорим по-человечески. Вы понимаете, что в вашем возрасте...
— Я всё понимаю.
— Тогда вы понимаете, что лучше договориться сейчас, чем...
— Я плачу. Столько, сколько могу. Угрожать бесполезно. Если хотите договор о реструктуризации, присылайте документы, я рассмотрю.
— Реструктуризация в вашем случае...
— Присылайте документы, — повторила я, — или не звоните. Третьего варианта нет.
Он помолчал.
— Хорошо. Документы пришлём.
Я нажала отбой. Поставила телефон на зарядку. Взяла чашку с отбитой ручкой, налила кипяток, бросила пакетик чая.
За окном снова дождь. Ноги прохожих шли мимо. Туда, потом обратно. Кто-то бежал. Кто-то шёл не спеша. Кто-то останавливался, что-то смотрел в телефон, шёл дальше.
Будильник стоял на пять утра. Через два часа надо было встать, доехать до «Леди Марго», принять смену у ночного охранника, начать уборку до открытия.
Я сидела на краю кровати и пила чай. Рядом на столе лежала тетрадка с расходами. Я не открывала её. Всё и так знала наизусть.
Светлана Громова где-то живёт. Виктор сидит в нашей, теперь уже не нашей, квартире и читает газеты. Вера Петровна в Пскове. Аркадий Борисович в своём кабинете, наверное, или дома, в хорошей квартире. Лера где-то.
Каждый живёт. Всё идёт своим ходом.
Я раньше думала, что справедливость существует. Что если ты хороший человек, делаешь хорошее, то в итоге всё выходит по-хорошему. Не обязательно сразу. Но в итоге. Я верила в это искренне. Как в закон природы.
Теперь не верю. Не потому что разозлилась. Просто посмотрела на факты и сделала вывод. Справедливость, это не закон природы. Это договорённость. И работает она только там, где есть силы её обеспечить. Деньги, связи, время, здоровье. У меня этого нет. Значит, для меня в этой жизни справедливости нет. Просто нет, и всё.
Бывает.
Я говорю себе: доверие — это роскошь. Для тех, кому нечего терять, или для тех, кто умеет проверять. Я не умела проверять. Платила за это двенадцать лет хорошей жизни и тридцать сантиметров сырого подвала.
Когда-нибудь выплачу долг. Одиннадцать лет, или десять, или тринадцать. Неважно. Выплачу.
Когда-нибудь, может, сниму нормальную комнату, не в подвале. Может, откопаю кушетку из гаража у знакомой. Может, снова начну принимать клиенток.
Может.
Чай остыл. Я выпила до дна, поставила чашку на стол. Встала, выключила свет. Легла, не раздеваясь, только сняла ботинки.
Через два часа будильник.
Я лежала в темноте и слушала дождь. Он шёл за окном ровно, без ветра. Хороший, спокойный дождь. Просто вода, просто осень. Никакого смысла, никакого урока. Просто идёт.
Телефон мигнул. Сообщение от незнакомого номера: «Ирина Николаевна, перезвоните по вопросу задолженности».
Я убрала телефон под подушку. Закрыла глаза.
Через два часа будильник. Потом смена. Потом пункт выдачи. Потом маникюр на дому, записана одна клиентка, новая, попросила через объявление. Потом снова смена.
Никому и никогда.
Даже себе.
Я имею в виду: даже себе больше не говорю, что всё будет хорошо. Не потому что не хочу. Просто это было бы неправдой. А врать себе я разучилась. Это, наверное, единственное, чему я за этот год по-настоящему научилась.
Дождь шёл и шёл.
Будильник зазвонил в пять ноль две.
Я встала.