Посвящается ИАБ
Как нас забрали в милицию, мы не заметили, потому что были увлечены беседой. Мы только что познакомились.
Он сидел на скамейке под деревьями (через листву сочились вечерние лучи), и уютно выпивал. То ли я у него попросила сигарету, то ли он у меня спички — так или иначе, разговор завязался. На светскую беседу это не было похоже; скорее на обмен цитатами, ассоциациями, обрывками мелодий. Любимая игра начитанных барышень. Сквозной нитью её стало стихотворение Бродского «Развивая Платона» — «Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река / Высовывалась бы из-под моста, как из рукава река». И впадала в залив, растопырив пальцы — мы находились примерно между указательным и большим. Автор стиха был жив, хоть и далёк, и нанизывать его строчки, дополнять их или обрывать в произвольной точке казалось лучшей идеей для этого июньского вечера. Мы прихлёбывали портвейн и, кажется, даже не назвали друг другу своих имён.
— В этом городе был бы яхт-клуб, гольф-клуб и футбольный клуб...
— Вы слышали? Этой зимой в некоторых областях глубина снега достигла пятнадцати дзё!
— Почему я, куда не пойду, попадаю всегда на Красную площадь?
— Кончик языка совершает путь в три шажка по нёбу...
— Как Шопен. Никому не показывавший кулака. Почему он его не показывал, кстати — пальцы что ли берёг?
— Нынче ветрено, и липы с перехлёстом...
В таком примерно духе.
Бульвар был прелестен (улица с деревьями в два ряда, подъезд с торсом нимфы в нише и прочая ерунда) — на нём стояли старинные особняки, занятые ныне Дворцом бракосочетаний и Дворцом малютки; в них мои соседки по коммунальной квартире подрабатывали по очереди уборщицами. Они приносили медальки «Рожденному в Ленинграде», а нимфа, точнее, атлант, обёрнутый ниже пояса в львиную шкуру, обитал у нас в подъезде. Укоризненно глядел он на следы, оставляемые посетителями соседнего пивбара... впрочем, я отвлеклась.
Через некоторое время к нам подошел милиционер и предложил проследовать с ним в отделение. Оказалось, рядом с нами произошла пьяная драка, кому-то проломили череп. Мы искренне ничего не видели и не слышали. На асфальте расплывалось бурое пятно. Пришлось проследовать.
Допрос много времени не занял, но мы просидели в обезьяннике до утра, пока устанавливали наши личности. Милиционеров развеселило сочетание моего старомодного имени-отчества с редкой фамилией — ладно бы старушка 1917 года рождения, а то 73-го!
Когда наконец, уставшие и помятые, мы вышли из участка, белая ночь шла на убыль. Я из последних сил запустила на орбиту пару цитат, сокамерник мой улыбнулся, покачнулся и сказал — вы прелесть, как будто с полотен Энгра или Давида. У меня тут рядом мастерская, пойдемте, напою вас чаем.
Мы свернули в подворотню, поднялись на предпоследний этаж на скрипучем лифте. Мастерская оказалась заполнена яркими, но страшноватыми картинами. Запомнилась «Африка» — синекожая гологрудая женщина с дредами и распахнутым в крике ртом. (При виде зелёной пальмы в витрине... хотя нет, это сюда не подходит). Хозяин сообщил, что чай кончился, заварил растворимый кофе и представился: Аркадий.
Кофе я не люблю. Посидела приличное время и отправилась домой отсыпаться. Больше мы не виделись.
Земля сделала несколько полных оборотов вокруг солнца. Снова было лето и белые ночи. На автопилоте я шкандыбала из клуба по прямой как стрела улице Восстания, бывшей Знаменской.
(...С присохшей к губе сигаретою сильно заполночь возвращаясь пешком к себе, как цыган по ладони, по трещинам на асфальте я гадал бы вслух о своей судьбе).
На углу с Некрасова меня остановил плюгавый мужичонка. Его заметно потряхивало. «Девушка, помогите. Моей тёте стало плохо, вызвали скорую. Нужно её переодеть, чтобы было прилично, а я мужчина, я не могу».
Мало что могло в этот момент вызвать у меня столь же ничтожное количество энтузиазма, как перспектива трогать руками чужую женщину. Старую. Больную.
Я попыталась как-то отнекаться. Мужичок обвел руками пустую в рассветный час улицу, всем своим жалким видом давая понять, что без меня пропадёт.
Деваться некуда — я поковыляла за ним на подкашивающихся платформах, по тогдашней моде.
Мы свернули в подворотню, вошли в парадную, загрузились в тесный лифт. Мужика заколотило ещё сильнее, я попыталась ободряюще улыбнуться. Мы вышли на последнем этаже. Квартир там не было, только дверь на чердак. Запертая.
В моём затуманенном после вечеринки мозгу что-то забрезжило.
«Это что же — выходит, я попала? Нет никакой тёти?»
Ага, кивнул мужик.
Потом он отошел на шаг к перилам и и поднял что-то, зажатое в пальцах.
Это шило, сказал он. Не вздумай рыпаться. Я хочу увидеть грудь.
Я задумалась на некоторое время. Количество выпитого и тусклый свет не давали сфокусироваться. Может, нет там никакого шила?
Я подумала ещё и наконец сказала: нет. Сказала: так не будет. Я не покажу тебе грудь не из стыдливости. Просто, понимаешь, у меня большая любовь, и поэтому я не могу теперь показывать кому попало грудь. Хочешь тыкать меня шилом — на здоровье, это ничего не изменит.
Мужичонка неожиданно быстро меня понял и ссыпался вниз по лестнице. Хлопнула дверь. Я спустилась в задумчивости, и так же задумчиво повлеклась в сторону дома. Только пройдя пару кварталов, я поняла, что побывала в той же самой парадной.
Меня ошарашила впервые озвученная новость про любовь. До того она предчувствием бродила внутри, и вдруг так удивительно воплотилась во внешний мир.
Жизнь перелистнула ещё несколько страниц своей книги. Сменился век, сменилась мода, большая любовь сгинула без следа. Я вышла замуж, уехала из центра, родила двоих сыновей. Носилась между детьми, работой в модном журнале и строящимся загородным домом.
По ночам я больше не тусила, с незнакомцами лишний раз не заговаривала, иногда, отправив детей к бабушкам, мы с мужем выходили в свет. В том здании на улице Н. как раз открылся клуб «Опера».
Это был хороший клуб, там случались душевные вечера и запоминающиеся концерты. Нет, арию Марио здесь не пели. Мы слушали «Комитет охраны тепла» — меланхолическое северное регги, которое с годами стало совершенно иначе восприниматься. Черное на белом, кто-то был неправ, я внеплановый сын африканских трав! Мы плясали под «Маркшейдер Куст» — парни жгли так, как будто родились в Латинской Америке, а не на Васильевском острове. Бывали там поэтические чтения, кинопоказы и детские занятия по выходным.
А однажды случились поминки.
Погиб наш товарищ Данила — попал в жуткое ДТП, просто идя пешком по тротуару. На него вылетел тяжеленный джип с пьяным «коммерсом» за рулем — и всё, Данила не выжил.
Его друзья, суровые пацаны с разнообразным прошлым, сидели за диагональным столом, зримо придавленные горем. Из окна на красную скатерть пробился солнечный луч — и я вдруг поняла, что это первая большая потеря в их жизнях, первый ушедший за линию друг.
Данила был футбольным фанатом и уличным бойцом (Изо всех законов, изданных Хаммурапи, главные — пенальти и угловой). А ещё художником. От него у меня остался лёгкий рисунок тушью. Мой портрет, его подарок. Висит теперь в гостиной, давая всем представленье о том, как хозяйка выглядела, будучи молода.
От «Оперы» остались воспоминания её артдиректора Рудина, очень увлекательные. Теперь там ресторан.
Недавно я побывала на этом адресе ещё раз. В том же дворе, немного вглубь, обзавелась мастерской знакомая фотографиня. В респектабельном пространстве с высоким кирпичным сводом было прохладно, несмотря на жару снаружи. Белые рубахи, белое вино со льдом, на проекторе фотографии из путешествий. Хозяйка рассказывала истории про Африку, Кубу и Гималаи, её умный пёс по очереди клал нам голову на колени. Мы слушали и смотрели, убеждая себя, что всё по-прежнему, войны вот-вот закончатся, друзья вернутся, ледники растают, восполнится Иордан.
Я вышла во двор. Кружевная тень решётки лежала под ногами, знакомый силуэт маячил в золотом сиянии — приехал мой возлюбленный, нужно было открыть ему ворота.
Я сказала себе: смотри, это твой шанс узнать, как выглядит изнутри то, на что ты так долго глядела снаружи; запоминай же подробности.
_______________
*Фортунатус — в переводе с латинского «Счастливый, удачливый». Так зовут героя немецкого народного романа XV века, который получил в дар кошель с неразменной суммой — сколько бы он ни тратил, столько же туда и возвращалось.