Таня даже кроссовки толком снять не успела, когда во дворе хлопнули три двери разом. Стояла на крыльце в одной футболке, с гамаком в руках — только хотела перевесить его в тень, под старую яблоню, и проспать до вечера. Три ночные подряд в реанимации — это когда к утру уже не понимаешь, где ты, кто ты и какое сегодня число.
А во дворе разворачивался чужой «Тигуан».
— Тань! Та-ань, открывай, свои! — Костя махал ей рукой так, будто это она к нему приехала, а не наоборот.
Из машины вылезла Марина, его сестра. За ней — мужчина лет пятидесяти, с золотой цепью поверх рубашки и в мокасинах на босу ногу. Он первым делом оглядел участок — забор, теплицу, дом, который отец строил ещё в девяностые, — и сказал, ни к кому особо не обращаясь:
— Миленько. А чего так бедно живёте-то? Костян, ты ж говорил, бизнес у тебя.
— Ну так, развиваемся, — Костя засмеялся, и смех был не свой, подстроенный под чужого человека.
Таня спустилась с крыльца.
— Костя. Ты ничего не хочешь объяснить?
— А чего объяснять, мы на шашлычки. Я Марине обещал — её мужика с семьёй познакомить. Эдуард. Бизнесмен.
Эдуард протянул ей ладонь, влажную и мягкую.
— Очень приятно. А вы, значит, хозяюшка.
Таня руку пожала. Внутри уже всё подобралось, как перед сложным больным, когда ещё ничего не случилось, но ты уже знаешь — случится.
— Костя, я тебя на два слова.
— Потом, Тань, потом. Гости с дороги.
Гости с дороги первым делом пошли по дому, как по музею. Марина открыла холодильник — без спроса, по-хозяйски, она всегда так делала, ещё с тех пор, как Таня только в семью вошла.
— Слушайте, а где рыбка нормальная? К коньяку. Эдик красную уважает.
— Нет рыбки, Марин.
— Как нет? — Марина обернулась с искренним удивлением, будто красная рыба в холодильнике положена человеку от рождения.
Из сада басом пророкотал Эдуард:
— Костян! Мужчина должен есть мясо. Ты в доме хозяин — организуй.
И тут Марина запустила руку поглубже и вытащила пакет. Большой, плотный, из «Мираторга». Шейка, два с лишним кило. Та самая.
— О-о-о! Шейка! Костя, ну молодец, как чувствовал! Сейчас замаринуем по-быстрому.
Таня вышла из спальни — туда заходила на минуту, телефон взять.
— Марин. Поставь обратно. Это Полине на завтра. Она приезжает.
— Тань, ну ты чего. — Марина уже отрывала уголок пакета. — Ребёнок сосиску съест, ничего ему не сделается. А у нас Эдик в первый раз, надо человека по-человечески принять. Это ж шейка. Такую на сборы не возят.
И вот это «на сборы» Таню ударило сильнее всего.
Потому что про сборы Марина знать не могла. Про то, что Таня брала ночные специально, что копила на Анапу, что до дедлайна неделя — про это знал один человек в этой семье. Костя.
Он рассказал.
И приехали они не на шашлычки. Приехали, потому что у Тани в холодильнике лежало хорошее мясо.
— Костя, — Таня говорила тихо, она и на работе привыкла говорить тихо, громко в реанимации не кричат. — Это мясо я Полине на сборы откладывала. Я три ночные ради него взяла. Сорок семь тысяч, до пятницы внести.
Костя посмотрел в окно — туда, где Эдуард развалился в пластиковом кресле и оглядывал владения. Потом на сестру. Потом, в последнюю очередь, на жену.
И сказал. Громко. Так, чтобы в саду слышали каждое слово:
— Тань, хватит уже своей бухгалтерии! Сборы, гимнастика, копейки эти. У нас гости. Моя сестра. Человека приличного впервые за пять лет привела. Не позорь меня. Ты вообще, кроме как считать, что-то умеешь?
Марина повернулась к окну и пропела сладким голосом:
— Эдик, а Костя у нас такой, настоящий хозяин. Всё в дом, всё в семью.
Таня молчала. Считать она умела хорошо. В уме сосчитала, что говядина стоила две тысячи восемьсот. Что коньяк, который Костя сейчас понесёт в сад, ей коллеги дарили на Восьмое марта. Что апрель — это когда он у её мамы восемьдесят тысяч взял «на партию товара» и до сих пор не вернул.
Считать она умела. Только вслух это сейчас было бесполезно.
Эдуард вплыл на кухню, хлопнул Костю по плечу мокрой ладонью.
— Уважаю, Костян. Сразу видно — мужик в семье ты. Так, дамы, кто маринует? Марин, давай ты, ты ж у нас мастерица.
Марина уже рвала пакет в клочья. Шейку — в Танину миску, белую, мамину ещё. Достала из ящика лук, нож. Резала быстро, ловко, по-хозяйски.
Костя открыл шкафчик. Достал коньяк. Свернул пробку, разлил Эдуарду в стакан — рюмок искать не стал.
— За знакомство.
— За хозяина дома, — поднял стакан Эдуард.
Таня подошла к столу.
Взяла миску. Лук. Бумажный кулёк со специями. Всё разом, обеими руками, одним движением — как поднос с инструментом подаёт.
Прошла мимо них к холодильнику. Они расступились, ещё ничего не понимая. Сложила обратно: шейку в пакет, пакет на полку, лук в ящик. Закрыла дверцу. Повернулась.
— Это мясо моей дочери. Эта дача — моя. Этот коньяк — мой. И я в этом доме больше никого не кормлю.
Тишина была короткая.
— Тань, ты охренела? — Марина выпрямилась с ножом в руке. — При гостях-то!
Таня не ответила.
Она пошла в спальню. Вытащила из-под кровати спортивную сумку — синюю, с белой полосой. Сумка была собрана с весны. С того апрельского вечера, когда мама позвонила и спросила: «Танюш, а Костя когда отдаст? Мне за газ платить», — а Костя в это время на кухне выбирал, какому блогеру отдать двадцать тысяч за рекламу чехлов.
В сумке лежало то, что не восстановишь за один день. Паспорт, свидетельства, документы на дачу. Мамины серёжки и кольцо, которые мама перед смертью отдала со словами «Полинке потом». Ноутбук. Смена белья.
Таня вышла. Заглянула в холодильник, забрала пакет с шейкой. Из шкафчика — коньяк, прямо початую бутылку.
В прихожей села на табуретку, обула кроссовки. Завязала шнурки спокойно, на два узла.
У двери, не оборачиваясь:
— Личинку в замке через неделю поменяю. Костя, твои вещи будут у маминого подъезда в Подольске. Забери до субботы.
Калитка стукнула. Таня села в машину, повернула ключ. На пассажирском сиденье лежал пакет из «Мираторга» — холодный ещё. Положила на него ладонь и тронулась.
В воскресенье Костя позвонил утром.
Сначала с претензией — «ты совсем рехнулась, опозорила меня перед Марининым мужиком». Таня сбросила. Через час он позвонил снова, уже другим тоном — «ну Тань, ну погорячились оба». К вечеру голос стал совсем тихий: «Тань, прости. Я дурак. Давай по-человечески поговорим».
Таня не отвечала. Она в тот вечер жарила Полине ту самую шейку — у мамы, на маленькой подольской кухне. Полина уплетала и рассказывала, как на сборах будут отрабатывать новую ленту.
В среду позвонила тётя Валя, соседка по даче.
— Танюш, у вас там вода хлещет из-под дома, я уж не пойму что. Я Костю твоего спрашиваю — а он плечами жмёт, говорит, не знаю, где чего перекрывается.
Выяснилось вот что. Марина с Эдуардом на даче остались. Не на вечер — на два дня. Выпили всё, что в доме было. Мангал, который отец из железнодорожного рельса сваривал, раскалили так, что повело. По всему участку — мусор, бутылки, обгрызенные шампуры.
А скважину Костя запустить не сумел. За шесть лет ни разу не поинтересовался, где щиток, как насос включается, где вентиль. Зачем — это же Танина бухгалтерия.
Он приехал в Подольск, встал под маминым подъездом. Позвонил:
— Тань, я всё понял. Я был не прав. Поехали на дачу, я уберу всё, ты меня только со скважиной научи.
Таня смотрела на телефон, пока он не замолчал. Потом убрала в карман.
А ещё через две недели позвонила Лена, бывшая Костина одноклассница, с которой Таня иногда созванивалась.
— Тань, ты сидишь? Про Эдика этого слыхала?
Эдуард-бизнесмен оказался кладовщиком с базы в Мытищах. Разведённый, два кредита, по обоим просрочка. После той субботы он у Марины пожил три дня, занял шестьдесят тысяч «под тендер, со дня на день зайдёт», взял её машину «в банк смотаться» — и растворился. Машину потом нашли на штрафстоянке в Балашихе.
Марина теперь названивала брату:
— Братик, ну сделай ты что-нибудь! Ты же мужик, ты же глава семьи!
А братик сидел в съёмной однушке в Подольске. Без работы. Кабинет на Wildberries ему заблокировали за просрочку по платам за хранение — Таня раньше эти долги по-тихому гасила со своей зарплаты, чтобы «бизнес не встал». Перестала гасить — бизнес встал.
Полина уехала в Анапу в августе. Сборы Таня оплатила в срок — вышла на полторы ставки, добрала частных дежурств у лежачей бабушки на Соколе. Спала по пять часов, но деньги внесла до пятницы.
В сентябре Полина привезла бронзу с открытого турнира. Маленькую, тяжёлую, на трёхцветной ленте. Повесила на ручку шкафа и каждое утро на неё косилась.
Дачу Таня замкнула. Новую личинку врезал знакомый слесарь в первый же понедельник, как и обещала, — две с половиной тысячи с выездом. Старые ключи, что у Кости, теперь не подходили ни к чему.
В декабре, перед Новым годом, Таня заехала в «Мираторг» у дома. Постояла у витрины с говядиной. Взяла шейку — два с лишним кило, такую же, как тогда. Положила в корзину рядом с мукой и яйцами на пельмени.
На дачу они с Полиной поедут вдвоём. Таня уже прогрела машину, спустилась, поставила пакет на заднее сиденье и пристегнула его ремнём, чтоб не елозил на поворотах.