До самого Великого поста, инокиня Наталия несла послушание в пекарне.
Однажды, когда инокиня Феоктиста принимала монашеский постриг, она была отправлена в просфорню, на три дня. Мать Магдалина научила её и этому, заметив непревзойдённый талант:
– Наташа, да у тебя золотые руки! Всё, что ты печёшь – идеальной формы, не подгорает, не трескается, не остаётся сырым. Ты так здорово тесто месишь! После техники и то комочки остаются, бывает. А твоё – образец для подражания!
– Ну, мать Магдалина, не надо так нахваливать меня. Я просто поставила себе цель научиться, вот и стараюсь. – сказала Наталия.
– А я вижу, какой в тебе талант заложен Господом. – сказала казначея, улыбнувшись.
*****
На первой неделе Великого поста, Наталия несла послушание на клиросе. И постилась строго, вместе со всеми. На среду выпал её день рождения. 20 лет она отметила в храме. Игумения поздравила её, подарив душеполезную книгу.
На следующей неделе, Наталию отправили служить в гостиницу, на кухню. Всё было хорошо, она была там главной, так как с ней были только трудницы.
На третьей неделе поста, Наталия была отправлена на подворье, вместе с монахиней Ираклией, инокиней Анной и инокиней Диодорой, которая впервые туда ехала. Диодора была городская, выросла в центре Волгограда, в квартире. Ни разу коров вблизи не видела. Ехала и боялась, заваливая, казалось, глупыми вопросами, своих спутниц.
Приехав и разместившись, сестры пошли в коровник, где многие коровы уже отелились. Беременных было всего четыре, которые вот-вот родят тоже.
Ветеринар приходил каждый день. Поэтому, сестры застали его там. Он объяснил им, что делать и как, прежде, чем уйти.
Диодора, робким голосом, произнесла:
– А можно я буду нам еду готовить? Посуду после молочных продуктов мыть. Убираться. Пожалуйста, не заставляйте меня к коровам подходить! Я боюсь их.
– Они ласковые, не забодут, не бойся! – сказала Наталия, подойдя к крайней корове и погладив ее по морде.
Но, Диодора боялась. Она даже кур испугалась, когда увидела их в курятнике.
Вздохнув, Ираклия сказала ей:
– Ладно. Не будешь пока ходить к коровам. Но, к курам пойдёшь, без разговоров! Не строй из себя недотрогу, иначе, какой толк от того, что ты в монастырь пришла? Надо молиться и трудиться. Без этого нельзя спастись.
***
В среду, 19 марта, ей весь день звонила сестра Халимат. Но, ввиду множества дел и выключенного звука на телефоне, Наталия не могла ей ответить. Вечером, она увидела это и перезвонила. Они поговорили. Оказалось, что в понедельник, 17 марта, Расул убил Розу. Его, конечно, быстро арестовали. Но..., трое детей остались сиротами. Халимат и Юсуф, без колебаний, приняли всех в свою семью.
Халимат стала уговаривать Наталию приехать на поминки, но та отказывалась, ибо опасалась настоятельницы.
Закончив разговор с сестрой, Наталия увидела сообщение от Мурада: "Перезвони, пожалуйста!!!". Вздохнув, она позвонила ему. Он тоже стал уговаривать её приехать. Наталия опять отказывалась, на что он сказал ей:
– Не бойся ты эту начальницу! Резеда ей позвонит, она отпустит тебя.
– Вот уж только без её участия, пожалуйста! Она уже сделала дело. Спасибо. Хватит её вмешательств! – гневно отреагировала Наталия.
– Ладно, не скажу ей ничего. Ты сама поговори. В понедельник мы тебя ждём. – сказал Мурад и послышались короткие гудки.
До конца недели, Наталия всё обдумывала, как сказать об этом матушке.
В субботу утром, Наталия приехала с подворья на автобусе. Зайдя в игуменский дом, она прошла до кабинета Иустины. Постучав и попросив войти, Наталия сразу же сказала:
– Благословите, матушка! У меня сестра погибла от рук мужа. Меня зовут на поминки. Все родственники уже позвонили, не дают мне спокойно нести послушание и молиться. Ждут меня в понедельник.
– Бог благословит, Наталия! Езжай, раз они требуют. Ты ещё только инокиня, не давала монашеских обетов. Я разрешаю тебе ехать. Только, имей ввиду, Великий пост нарушать нельзя. У тебя есть благословение от архиерея. В остальном, пожалуйста, делай, что хочешь, можешь прямо сегодня ехать. И ещё, не езди в подряснике и апостольнике. Не провоцируй никого. – сказала спокойно Иустина.
– Благодарю, матушка! сказала Наталия и поспешно ушла от игумении.
Сначала, она подумала, что у настоятельницы есть совесть, но потом её осенила мысль, что это может быть звонок Резеды... Наталии стало не по себе от этих мыслей. Но, отменять поездку не стала.
Она собрала в рюкзак некоторые вещи и села на кровать, уткнувшись в телефон. Билет нашёлся на раннее утро воскресенья. Купив его, Наталия отправилась в просфорню, поговорить с казначеей, чтобы довезла её завтра до Астрахани, на вокзал.
Вопрос был решён быстро.
Весь день напролёт, Наталия думала о предстоящей поездке. О том, что нужно будет посетить кладбище, что нужно будет съездить в Кубачи, что рядом будет ненавистная мачеха... А самое главное, что вся еда, кроме чая, не постная. Где-то она читала, что нужно уважать родных и можно даже съесть скоромное, ради добрых отношений. Но, где гарантия, что Резеда не позвонит Иустине и не расскажет ей об этом, прибавив и того, что не было? Ох, как же это всё было сложно...
Думы эти мучили Наталию до самого позднего вечера, пока она не легла спать.
Во сне, она увидела свою маму, которая плела венок, похожий тот, что ставят на кладбище. Она улыбалась. Наталия обратилась к ней с вопросом: "Это для Розы, мама?". Та, улыбнулась и ответила: "Нет, моя Леночка, для тебя". В этот момент, она проснулась, стала креститься и плакать.
Было уже более двух часов ночи. Вскоре, должен уже и будильник прозвенеть. Отключив его, Наталия встала и пошла в часовню. Там была благочинная, она читала Псалтирь. Зайдя, Наталия пала на колени и принялась лобызать ноги Богородицы на ростовой иконе "Одигитрия", которая была в самом центре часовни, от пола до потолка. Она плакала и говорила невнятные слова.
Мать Зосима удивилась и, прекратив чтение, спросила:
– Наталия, ты чего?! Что случилось? Вам с мать Магдалиной скоро ехать. Что такое-то?
– Мать Зосима... Я... Я не хочу умирать! – ещё пуще разрыдалась Наталия.
– В чём дело? Что с тобой? Откуда такие мысли? – спрашивала благочинная, подойдя к ней.
– Мне мама приснилась, она для меня венок кладбищенский плетёт! – быстро сказала Наталия и ещё пуще заревела.
– Молись и не бери в голову такие сны! Они от лукавого! Это бес, а не твоя мама! А умирать все будем. Кто-то рано, кто-то поздно. Будь всегда с Богом, Он оправдает тебя. Ибо не обвинения ищет, но оправдания. Прекращай плакать! Или сдавай билет, никуда не езжай. Напиши кому-нибудь, что не можешь приехать и отключи телефон. Так будет лучше. Или уж езжай, коль решила. – ласково сказала мать Зосима.
– Поеду. Я им нужна. – всхлипывая, сказала Наталия. – Но, как мне быть с постом? У них не бывает постной еды. Готовить отдельно не разрешат. Если не буду есть вместе со всеми, то будут косо смотреть, обижаться. И мне будет тяжело на сердце. Но, там Резеда будет... Она же потом позвонит матушке и всё расскажет. Я боюсь, что после моего возвращения, я долго не проживу, действительно. Но, ведь эти мучения не за Христа будут! Не хочу я быть жертвой нашей игумении! И она согрешит, и я не успею покаяться. Я боюсь этого, больше всего!
– А ты положи всё на Волю Божию и не беспокойся о будущем. Господь в сердце смотрит, а не в желудок. Ты ещё не должна была быть в постриге, так что помни это и не бери креста, более тяжёлого. – утешала её мать Зосима.
– Спасибо Вам, благодарю Вас! – говорила плачущая Наталия, обнимая благочинную.
***
Уже через три часа, в шестом часу утра, Наталия зашла в вагон поезда и села на своё место. Мать Магдалина стояла на перроне, махала рукой и крестила её, пока поезд не тронулся.
Всю дорогу, прислонив голову к рюкзаку, Наталия спала.
Выйдя в Махачкале, она стала звонить Мураду, так как он обещал её встретить. Он ответил только с четвертого раза, сказав, что находится в Джума-мечети, где был коллективный зикр, после чтения обеденного намаза. Попросил подождать его, пока доедет, минут десять.
Выйдя на привокзальную площадь, она ощутила себя всё той же Омелой, что была раньше. Ей хотелось только одного: быть дома и не возвращаться в монастырь. Десять минут показались ей вечностью. За это время, она вспоминала всю свою нелёгкую жизнь, но была рада, что скоро окажется в родном селе. Ей подумалось: "Надо было купить билет на более позднее время, никому ничего не говорить, взять все вещи, кроме облачения, и уехать, оставив записку: "Простите, но постриг был без моего вдумчивого согласия". Вернуться домой и снова ездить по свадьбам, где не только фотографировать, но и печь пироги для гостей. Потом, можно будет открыть свою пекарню...". Полёт мыслей перебил Мурад, подъехав прямо к ней и сказав из окна:
– Садись, поехали!
Сев в машину, Омела радостно заулыбалась.
– Во даёшь! У тебя сестру убили, а ты улыбаешься. –сказал Мурад, серьёзно.
– Я просто вспомнила своё детство. Извини. Но, я не могу сдержать улыбку. Я думаю, что и Розе, с Того Света, неприятно видеть нас, плачущими по ней. Живые достойны больших слёз, чем умершие. – сказала ему Омела.
– Ладно, не надо это всё говорить. Завтра поминки будут у нас дома, а послезавтра – в Кубачах. Её похоронили на нашем кладбище, так что, далеко ходить не придётся. Сегодня вечером, к нам приедет их соседка, которая была свидетелем преступления. Только благодаря Рафият, Расула смогли задержать. Иначе, убежал бы и спрятался. – рассказал Мурад.
Дорогой, они молчали больше, чем говорили.
Приехав домой, их встретил Мунир, бросившийся обниматься с Омелой.
Вечером, все ждали тётю Рафият, но она не приехала. Позвонив, довольно поздно, Мураду, она сказала, что приедет завтра, ближе к обеду.
Около полуночи, встал вопрос: где будет спать Омела?
Магомед наотрез отказался идти в большую комнату к Муниру, на первом этаже. Мунир тоже отказался идти на второй этаж, к Магомеду. Видя их нешуточный спор, Омела приняла решение спать в гостиной, тем более, что диван там был новый, очень мягкий.
Рано утром, когда все домашние читали предрассветный намаз, Омела проснулась и вышла из дома.
Она шла на кладбище, мимо знакомых дворов, но видя новые машины у ворот.
Луна заходила за горы, на запад, а солнце ещё не поднялось с востока, из-за гор. Воздух был чистым, свежим, с лёгким весенним ветерком. Было довольно прохладно, что придавало шагам Омелы бодрости.
Дойдя до края кладбища, она сразу же заметила свежую могилу, на которой лежала дощечка с корявой надписью углём: "Здесь похоронена Роза Сергеевна Панкратова, убитая 17 марта 2025 года".
"Видимо, чтобы потом памятник поставить, такую табличку оставили. Мунир, наверное, написал". – подумала Омела в тот момент. Она долго стояла возле могилы, вспоминая Розу и те дни, когда они были детьми, пока не вспомнила о своём иноческом молитвенном правиле. Решив заменить его Иисусовой молитвой, она стала уходить с кладбища, повторяя её, пока не приблизилась к дому. Солнце уже было высоко над горой.
Зайдя в дом, она увидела недовольную мачеху, которая сразу же набросилась на неё, с криком:
– Ты где была, паразитка? На кладбище? Тебе нельзя одной ходить туда! Твоя сестра была мусульманкой! Нельзя там читать другие молитвы!
– Ты с чего взяла, что я там молитвы читала? Я просто дошла туда и постояла там, подумала, вспоминая наше детство. Не ори на меня, пришлая особь! – гневно и громко сказала Омела.
– Рот закрой и отстань от неё! – громогласно сказал Мурад жене, выйдя из ванной, где делал ремонт.
Резеда только прошипела что-то на татарском и сжала кулаки. Затем, пулей, убежала на второй этаж.
– Я тут хозяин, дочка. Не трать свои нервы на неё. – мирным голосом, сказал Мурад Омеле.
– Ух, папа, как же я её ненавижу! Господь говорит: "Враги человеку домашние его" и тут же говорит, что надо любить врагов своих... У меня не получается это! – сказала Омела, уходя в гостиную.
– Ты и не должна это уметь. Ты ещё не нажила духовного опыта. Тебе простительно. – сказал Мурад, стоя в дверях.
– Папа, иди по своим делам. Мне надо побыть одной и помолиться. Кстати, у тебя отпуск что ли? – спросила Омела.
– Взял две недели. Эта вторая. Как только мне сообщили, что Розу Расул убил, так будто и меня пришибли. Я попросил отпуск сразу же. Начальник меня отпустил, без уговоров. На работу мне в следующую среду. На Ураза-байрам будет два выходных, поэтому на работу только 2 апреля. А ты когда назад поедешь? Билет взяла или ещё нет? – ответил и спросил Мурад.
– Ясно... Нет, я не брала билет. Мне, главное, вернуться к субботе перед праздником Входа Господня в Иерусалим. Надо быть на месте 12 апреля, желательно утром. А ты не против, что я дома побуду до этого времени? – спросила Омела.
– Я всегда только "за"! Не переживай, мы всегда тебе рады! – с улыбкой, сказал Мурад и ушёл назад, доделывать ремонт.
Омела легла на диван и предалась размышлениям о планах на это время. Она захотела показать свои пекарские навыки на чьей-нибудь свадьбе. Её мало интересовала история убийства сестры, потому что изначально было ясно, что Расул её не любил. Она даже не хотела, чтобы Рафият приезжала. А вот в гости к Халимат она хотела. Она думала: "...А тут ещё этот Рамадан... Но, ничего страшного. На этой неделе поминки, а в воскресенье уже праздник. Вот уж я им покажу, как надо пироги печь! А там, глядишь и на свадьбе погуляю... Блин, как бы было хорошо, если бы Ибрагим вернулся... Нафига ему этот контракт? Эх, я бы без раздумий вышла замуж. И плевать мне на Иустину и этот монастырь! И даже на вещи наплевать! Они меня постригали неправедно, а виновата я... Не хочу быть монашкой!". Эти думы прервал Магомед, вернувшийся из школы. Он зашёл прямо в гостиную и весело сказал:
– Ленка, пошли скорее на улицу! Пошли, скорее!
– Что там такое? Лучше скажи сначала. – спросила Омела, сев.
– Там гусей гонят по дороге! Много! Ты же говорила, что любишь их, да? Иди, посмотри! Белых много! Вся дорога в гусях! Скоро будут напротив нашего дома! – выкрикивал Магомед.
– Ага, иду! – взбодрившись, сказала Омела.
Тотчас, она пошла на улицу и увидела большую стаю гусей, которые гоготали на все лады. Она стояла у ворот родного дома и улыбалась, как дитя, пока стая ни миновала этой дороги, а погонщики ни повернули её налево, к речке.
Когда все скрылись за крутым поворотом, Омела восторженно сказала Магомеду:
– Спасибо, братец! Эти птицы самые классные!
– А мне орлы нравятся. Они высоко летают! Прям люблю! – сказал Магомед.
– А мой папа любил индюков... – сказала Омела и рассмеялась, изображая оных.
Вернувшись домой, Омела пошла на кухню и решила поесть. Приготовив себе постный обед, она поела в гордом одиночестве.
Вскоре, из школы пришла Мадина, но почти сразу же убежала назад, к репетитору по математике. Следом, пришёл недовольный Мунир. Он сразу же пошёл к отцу и заявил:
– Папа! Когда же это закончится, а? Я опять подрался с Али, защищая Айну! Опять получил выговор от директора, потому что ему было больно, видите ли! А Айне больнее было, я знаю! Я хочу, чтобы ты сходил к директору. Поговори с ним. Может быть, этого Али вообще надо в интернат куда-нибудь? Он и сам не учиться, и другим учиться мешает, да ещё и Айну бьёт! Я так не могу больше!
– Тут деньги, Мунирчик... – вздохнул Мурад, положив инструменты и повернувшись к нему. – Его отец кто? Правильно, председатель сельпо. Неужели, его отпрыск будет учиться в интернате?! Даже если он будет совсем дурак, то и тогда будет вместе со всеми учится, чтобы молвы про него не было. Понимаешь?
– Но это несправедливо! Из-за него мы все страдаем! Неужели нельзя этого Али отправить на домашнее обучение? Так будет всем хорошо! – сказал Мунир.
– Этот вопрос я не смогу решить, к сожалению. – сказал Мурад, снова вернувшись к своему занятию.
– Я завтра схожу в школу и попробую поговорить с директором. – сказала Омела, сделав шаг в ванную комнату. – Я всё поняла. Я попробую повлиять на это. А вдруг, получится?
– О! Любимая моя! Точно! Ты же медаль получила, однажды! У тебя точно получится! – сказал Мунир радостно.
В это самое время, в дом вошла Рафият и крикнула:
– Хозяева! Я пришла!
Не успела Омела выйти к ней, как Резеда уже тут как тут. Она проводила гостью на кухню, где, с недавних пор, стоял небольшой бескаркасный диванчик.
Поздоровавшись со всеми, кто был дома, когда они тоже пришли на кухню, Рафият начала рассказывать, что случилось в прошлый понедельник:
– Утром, слышу я, как у соседей дети плачут. Окно открыто было у меня. И у них открыто. Расул кричал на Розу, что она достала его, надоела ему. Что он терпеть не может детей своих, что они ему все нервы вымотали. Часто они ругались, но так, чтобы рано утром, это впервые. Я пошла на двор, затем в огород. У нас с ними сетка, правда высокая. Он поставил, вместо шиферного забора. Вижу я, что он на двор вышел, пошёл к сараю. Затем, она вышла, пошла в курятник. Потом, вижу, что он с топором вышел. У них там кучка дров была, для уличной печки. Он колоть начал. Она прошла из курятника в сторону дома. И тут, он как метнётся к ней, прямо с топором в руках, да с криками, матом русским. Она заорала, стала звать на помощь. Я кричу ему, чтобы убрал топор, а он не реагирует. Я побежала вдоль забора, чтобы выйти в боковую дверь и попытаться отогнуть сетку у их курятника. В этот момент я слышу, как она вскрикнула. И тишина настала. У меня в сердце кольнуло. Я, со всей силы дёрнула сетку и отодрала. Залезла на их территорию и увидела её... Она лежала на камнях, во дворе, с топором в груди. Кругом кровь... А Расул, гляжу, в сарае, велосипед берёт. Я, скорее, подбежала и закрыла дверь в этот сарай... на засов, снаружи. Телефон был у меня в кармане. Я позвонила в полицию. Только после этого, я сильно разрыдалась...
На этом, на глазах у Рафият заблестели слёзы и она, утерев их платком, продолжила:
– Я прошла в дом. А там их дети... Сынок весь в ссадинах, дочки в синяках... Они сидели на полу и плакали. Увидев меня, они испугались и... хотели убежать. Я не дала им выйти на двор. Потом приехали полицейские... Я была, как в тумане... Не могла ничего говорить. Расул орал, что Роза сама виновата, довела его... Когда они уехали, забрав его и захватив её тело, я вышла на улицу и из шланга полила двор, чтобы дети не видели крови матери. Но, девочки быстро поняли, что случилось... Они ревели, сильно ревели. И их братец тоже, не понимая, почему они плачут. Потом, я смогла сказать и ему, что мамы больше нет, а папу забрали в тюрьму. Он это понял, когда за ними приехал Юсуф. Да, я звонила Халимат, чтобы забрали детей... Всю дорогу, мальчик выл, как волк в полнолуние... А потом... Я узнала, что у Розы во чреве было ещё двое детей..., примерный срок беременности – три месяца....
Сказав это, Рафият разрыдалась. Омела тоже горько заплакала. По щекам Мурада текли слёзы, а Резеда силилась их выдавить, но не могла. Мунир и Магомед сидели рядом с тётей Рафият и тоже плакали.
Наконец, закончив оплакивать Розу, Мурад сказал:
– Оставайся, тётя Рафият... Оставайся на ифтар. Я отвезу тебя домой, не волнуйся.
– Хорошо, останусь. Пошли на кладбище? Надо там Коран почитать. – встав с дивана, сказала Рафият.
Вскоре, все ушли на кладбище, кроме Омелы. Она сказала им, закрывая дверь в воротах:
– Я утром была там, часа два была. С меня достаточно.
Спустя некоторое время, вернулась Мадина и спросила у Омелы:
– А где все?
– На кладбище. Иди, догони. Недавно ушли. – ответила та, сидя за столом, медленно мешая ложкой в чашке, куда был налит зелёный чай с мятой.
– Не пойду. Налей мне чаю. Я не могу больше поститься. Сил нет. Голова кружится. – сказала Мадина, сев рядом.
– Сама налей. Я не могу даже встать, после таких подробностей... Я не думала, что она была беременна двойней... – проговорила Омела медленно.
– Да уж... Тяжело такое осознавать... – вздохнула Мадина и подошла к плите.
Вечером, во время ифтара, в гости пришли какие-то друзья Мурада. Поэтому, Омела решила уйти на улицу, чтобы помолиться и подумать.
Далеко от дома она не уходила, караулила, когда уйдут гости.
Когда же все разошлись, а Мурад повёз Рафият домой, она вернулась.
Зайдя в гостиную, она разобрала постель и легла спать.
Утром, проснувшись раньше всех, Омела принялась читать иноческое правило, поймав себя на мысли, что уже не может жить без него, даже проснулась вовремя, без будильника.
Продолжение следует...