Не к ночи будь сказано, а только старые люди у нас издавна знали одну вещь, про которую вслух без нужды не поминали, потому как есть слова, что лучше держать за зубами, словно горячий уголь, — ежели после полуночи под окном кто родным голосом тебя кличет, да ещё ласково, без злобы и угрозы, будто соскучился и дурного вовсе не мыслит, то не торопись отвечать, ибо не всякий зов от живого сердца идёт и не всякая память принадлежит тому, кого ты потерял.
Деревня наша стояла у самого леса, и лес тот был старый, тяжёлый, с болотными низинами да ельником, в котором даже летом держалась сырая тень, а за ним тянулся забытый тракт, заросший ольхой и бурьяном так густо, что иной приезжий и не поверил бы, будто некогда там люди ездили да обозы ходили, только старики знали — дорога, как и человек, памяти не теряет.
Жил тогда у околицы вдовец Елисей, мужик не шумный и не дурной, из тех, кто больше землю слушает, чем людские разговоры, а летом схоронил он жену Марью, и смерть та случилась поспешная, горячечная, без долгого прощания, отчего в доме его будто воздух переменился, сделался тяжёлым и пустым, словно вместе с хозяйкой вынесли из избы и часть живого тепла.
Первые недели люди жалели Елисея, приносили похлёбку, звали на посиделки, только он всё больше молчал, сидел у окна да глядел в сторону леса, где за осенними туманами исчезал старый тракт, и такое бывало в его лице выражение, будто не деревню он видит, а что-то давнее, недоступное другим.
А после начали замечать странность.
По ночам Елисей выходил во двор.
Не часто и не напоказ, а тихо, будто сам того стыдился, и стоял у калитки босой, в одной рубахе, не озираясь и не двигаясь, словно прислушивался к чему-то, чего другие услышать не могли.
Дарья-соседка увидала его первой, когда пошла затемно к колодцу, и так ей не по себе стало от этой неподвижной фигуры, что окликнула она не сразу.
— Елисей, али худо тебе?
Он будто из воды вынырнул, повернулся медленно и сказал, да так просто, что от простоты той ещё страшнее сделалось:
— Марья приходит.
Дарья сперва не поняла.
А поняв, едва ведро не выронила.
Покойную жену Марьей звали.
Наутро деревня уже знала, потому что тайна меж избами долго не держится, и люди судачили по-разному: кто жалел мужика и говорил, будто тоска разум мутит, а кто шептал, что лес возле тракта никогда добрым не был, только сам Елисей выглядел вовсе не безумным.
Напротив, будто оживать начал. Лицо посвежело, походка сделалась легче, и даже улыбка иной раз появлялась, когда он говорил:
— Голос у неё теперь молодой, как прежде, до болезни.
Дарья не выдержала и позвала Агафью, старуху болотную, про которую говорили, будто знает она слова, что человеку без нужды знать не следует.
Та вошла в дом, постояла у печи, долго молчала, словно воздух слушала, а после спросила:
— Под окном говорит?
— Под окном.
— И что просит?
Елисей опустил глаза.
— Выйти велит… постоять рядом. Говорит, скучно ей одной.
Старуха тогда перекрестилась медленно и так тяжело вздохнула, будто заранее знала конец.
— Это не жена твоя.
Елисей только усмехнулся устало.
— Свою бабу я узнаю.
— Голос узнать можно, — сказала Агафья. — Только не всякий голос принадлежит тому, чьим кажется.
И велела она окна занавесить, дверь запереть и ночью ни на какой зов не отзываться, потому что есть, мол, такие, что человеческую печаль любят и возле неё кормятся.
В ту ночь пошёл первый снег. Тихий, редкий, словно небо ощупью землю искало.
Дарья после до самой смерти помнила тот звук, что разбудил её перед рассветом, ибо не песня то была и не кошачий вой, а нечто промежуточное, мягкое, тягучее, похожее на старую колыбельную, какую матери детям поют, когда хотят унять страх.
Она выглянула в щёлку между ставнями и увидела у калитки сидел кот. Да только не домашний зверь, а что-то слишком большое и древнее для кошачьего тела, с длинной тенью и глазами, жёлтыми, как огонь под золой, а рядом стоял Елисей и слушал так покорно, словно песня входила не в уши его, а прямо в сердце.
И чудилось Дарье, будто голос меняется — то Марьин становится, то материнский, то вовсе чей-то забытый, родной до боли.
Потом кот поднялся и пошёл к лесу, не спеша, уверенно, словно дорога давно ему принадлежала.
Елисей двинулся следом, ни разу не оглянувшись.
Утром нашли следы на снегу, человеческие и кошачьи, большие, странные, и тянулись они до самого старого тракта, а дальше снег лежал ровный, нетронутый, будто никого там и не было.
С той поры у нас, коли ночь долгая выпадет да ветер с леса потянет, старики всё одно повторяют:
не всякий кот за мышью ходит.
Есть такие, что приходят за тоской.