Пыль тут особенная. Она не просто садится на сапоги, она въедается в поры, в характер, кажется, даже в мысли. Мы зашли в это село — названий уже не упомнишь, их десятки таких, затерянных в зеленке, с выбитыми окнами и заросшими огородами. Тишина стояла такая, что слышно было, как кузнечики надрываются, будто и нет никакой канонады за лесом.
— Командир, глянь, — шепнул Макс, кивнув на полуразрушенный забор.
Оттуда, как осторожные воробьи, высунулись носы. Мелкие. Лет по пять-восемь. Трое пацанов, стриженных под ноль, чтоб вшей, видно, не нахватались, и две девчонки в застиранных платьицах, которые когда-то, в прошлой жизни, были ярко-розовыми.
Мы присели на корточки. Броники тяжелые, колени хрустят — старость не радость, хотя мне всего тридцать.
— Эй, гвардия! — позвал я. — Партизанить завязывайте, выходи на перекличку.
Они вышли. Босые, пятки черные, как деготь. Глаза — вот что самое страшное. У восьмилетнего ребенка в глазах не должно быть столько понимания того, как летит «выход» и куда падает «прилет». Это неправильные глаза. В них мудрости больше, чем у иного полковника в штабе.
Мы полезли по сухаркам. Достали печенье — обычное такое, в пачках, из сухпайка. И сок. Маленькие такие коробочки с трубочками. Знаете, такие в мирной жизни детям в школу дают или в садик.
— На, держи, — Макс протянул пачку самому мелкому.
Тот замер. Ручонка дрожит, а схватить хочется. Взял. Следом — остальные. И вот картина: сидят пятеро на поваленном бревне, сопят. Слышно только, как фольга на трубочках шуршит. Это был самый важный бой за день — попасть трубочкой в эту чертову дырочку в коробке. У Васьки, пулеметчика нашего, руки как клещи, он привык короб с лентой забивать, а тут — трубочка. Психует, сопит, но попадает. Сервис, маму его, пять звезд.
Они ели это печенье так, что у меня в горле комок встал, поперек всякого устава. Не жадно, нет. А как-то... торжественно. Крошки с ладошек слизывали. А сок — это вообще нектар богов. Девочка, мелкая такая, белобрысая, посмотрела на меня и говорит:
— А оно из настоящих яблок?
— Из самых настоящих, малая. Спецназовские яблоки, из секретных садов.
Потом, когда с едой было покончено, началось самое «опасное». Они нас облепили. Для них мы — не просто мужики в камуфляже, мы для них инопланетяне, обвешанные железками.
— Дядь, а он тяжелый? — малец пальчиком трогает ствол моего Калаша.
— Тяжелый, брат. Как грехи человеческие.
— А можно потрогать?
И вот они висят на нас. Кто-то ремешок теребит, кто-то пытается понять, зачем мне столько подсумков. Мальчишка постарше рассматривает коллиматор, щурится.
— Я когда вырасту, у меня такой же будет, — говорит он серьезно.
А мне выть хочется. Думаю: «Не дай бог тебе, пацан, чтобы у тебя такой же был. Пусть у тебя в руках будет гитара, или штурвал комбайна, или хотя бы диплом инженера. Только не этот кусок вороненой стали».
Я смотрел на их светлые макушки среди нашего грязного «мультикама» и думал. Сегодня же первое июня. День защиты детей. Праздник, блин. Шарики должны быть, мороженое, карусели, от которых тошнит, и вредная сладкая вата. А у них — мы, разбитая улица и печенье из сухпая.
Мы защищаем их, это верно. Но самая главная защита — это когда ребенок не знает, чем отличается «Град» от «Урагана». Когда он не умеет по звуку определять калибр.
— Ну всё, гвардия, — Макс поднялся, поправляя автомат. — Нам пора. Ведите себя тихо, мамку слушайтесь.
Мы уходили, а они стояли и махали нам вслед своими маленькими ладошками, перепачканными яблочным соком.
Знаешь, на войне много чего видишь. Крови много, грязи еще больше. Но по-настоящему страшно становится не под обстрелом. По-настоящему страшно, когда понимаешь: эти дети привыкли к войне.
А они не должны. Ни один ребенок в мире не должен знать, как пахнет порох и как дрожит земля под гусеницами…
