История об уголовном деле о налоговом преступлении, в которое пришлось вступать на стадии прений, выходить из прений и доказывать то, что следствие должно было проверить с самого начала.
Глава 1. Человек, который пришел почти после всего
В адвокатской практике есть дела, в которые ты входишь спокойно. Есть время изучить материалы. Есть возможность выстроить позицию. Есть пространство для маневра. Можно работать последовательно: предварительное следствие, ходатайства, допросы, экспертизы, подготовка к суду.
А есть дела, в которые тебя фактически бросают в последний момент.
Когда почти все уже произошло.
Когда следствие закончено. Судебное следствие проведено. Доказательства исследованы. А впереди — только прения, последнее слово и приговор.
Именно так началась эта история.
Летом 2018 года мне позвонил человек. Сказал, что меня ему кто-то посоветовал. Голос был сдержанный, но по нему чувствовалось напряжение. Он сообщил, что у него проблемы уголовно-правового характера, и попросил встретиться.
Я назначил встречу у себя в офисе.
Пришел мужчина лет шестидесяти. Солидный. Спокойный внешне, но внутренне явно подавленный. Назовем его Иван Иванович. Он рассказал, что в отношении него рассматривается уголовное дело об уклонении от уплаты налогов в особо крупном размере.
Ситуация была необычной уже с первых минут.
Он был не директором общества. Не главным бухгалтером. Не тем лицом, которое подписывало налоговую отчетность. Он был участником общества с ограниченной ответственностью.
Ранее по этому же факту к уголовной ответственности привлекли директора общества. Директор дал показания. И теперь, по версии следствия, именно мой будущий доверитель, как участник общества, якобы, давал директору указания совершать незаконные действия, связанные с внесением недостоверных сведений в налоговую отчетность.
Меня это сразу насторожило.
Привлечение к уголовной ответственности участника общества по налоговому составу — история не невозможная. Но крайне непростая для доказывания. Для этого следствию нужно показать не формальное участие человека в бизнесе и не его экономический интерес, а его реальное участие в преступлении. Конкретные указания. Прямой умысел. Связь между его действиями и внесением недостоверных сведений в налоговую отчетность.
Поэтому я задал первый вопрос:
— На какой стадии дело?
Ответ оказался худшим из возможных.
Через несколько дней должно было быть продолжение прений и выступление защиты. Адвокат, который вел дело до этого, сообщил, что ситуация крайне плохая. По словам мужчины, прокурор просил реальное лишение свободы. Более того, прежний адвокат якобы говорил, что подходил к судье, и та дала понять: приговор будет с реальным сроком.
Я не стал скрывать своего отношения к ситуации.
— Вы, мягко говоря, припозднились.
Он это понимал.
Сидел напротив меня и говорил, что не знает, что делать. Что с самого начала ему обещали: все будет нормально. Что адвокат успокаивал его, уверял, что ситуация контролируемая. А теперь вдруг выяснилось, что все совсем не так.
Он пришел не за красивыми обещаниями. Он пришел, потому что почувствовал: дело вышло на реальный срок.
Я честно объяснил ему, что перспектив на такой стадии обычно почти не бывает. Когда предварительное следствие прошло, судебное следствие завершено, доказательства исследованы, а дело идет к приговору, рассчитывать на чудо нельзя. Тем более по налоговому составу, где, как правило, линия обвинения строится достаточно стандартно: налоговая документация, сумма недоимки, заключения специалистов, показания директора, бухгалтерские документы.
Но он настаивал.
— Я готов на любые условия. Попробуйте хотя бы посмотреть.
Тогда я предложил единственный вариант, который считал профессионально честным.
Мы заключаем соглашение не на защиту, а на ознакомление с материалами уголовного дела. Я иду в суд, заявляю ходатайство, фотографирую материалы, изучаю их максимально быстро и говорю, есть ли вообще за что бороться.
Он согласился.
На следующий день я пошел в суд с ходатайством об ознакомлении. К счастью, его рассмотрели оперативно. Уже через несколько часов мне предоставили материалы уголовного дела в 15 томах. Я снимал их до самого вечера.
Потом сел читать.
Особого оптимизма у меня не было.
Сначала все выглядело именно так, как я предполагал. Документы. Декларации. Заключения. Протоколы. Показания. Да, встречались процессуальные нарушения. Какие-то неточности. Какие-то спорные моменты. Но ничего такого, что само по себе могло бы перевернуть дело на стадии прений, я не видел.
А мне нужно было именно это.
На этой стадии единственный реальный шанс заключался в том, чтобы найти либо грубое процессуальное нарушение, либо такую доказательственную проблему, которую нельзя проигнорировать. Иначе мое выступление в прениях превращается в формальность.
Но чем глубже я изучал дело, тем сильнее менялось первое впечатление.
Постепенно стало понятно: это уголовное дело не просто спорное. Это дело, с точки зрения защиты, было почти идеальным примером того, как обвинение может построить конструкцию на предположениях.
К уголовной ответственности привлекли участника общества. Но доказательств совершения им преступления не было! Вообще!
Не было доказательств, что он давал директору конкретные указания внести недостоверные сведения в налоговую отчетность, что он участвовал в подготовке деклараций, что он контролировал их содержание, что он осознавал конкретный механизм занижения налоговой базы и руководил им.
Было другое.
Были показания директора общества. Того самого директора, который признал свою вину, был заинтересован в смягчении собственного положения и фактически указал на моего доверителя. По смыслу его показаний получалось, что он, якобы, просто уведомил участника общества по факту.
Но даже если представить, что уведомлял, само по себе, это еще не образует состава преступления.
Уведомление — не руководство преступлением. Осведомленность — не всегда соучастие. Корпоративный контроль — не тождественен даче преступных указаний. Участник общества — не автоматически субъект налогового преступления только потому, что он участник общества.
А доказать нужно было именно прямой умысел и конкретное участие.
И этого в уголовном деле не было.
Чем больше я сопоставлял материалы с судебной практикой и позициями высших судов, тем яснее становилось: человека ведут к реальному лишению свободы по делу, где главный признак состава преступления, фактически, не доказан.
Проблема была в другом.
Как теперь отмотать процесс назад?
Судебное следствие уже закончилось. Дело находилось на стадии прений. Большая часть свидетелей в суде допрошена не была. Более того, прежний защитник согласился на оглашение показаний свидетелей обвинения и не заявил свидетелей защиты, хотя такие свидетели, очевидно, существовали.
Это были сотрудники общества. Руководители. Работники среднего звена. Главный бухгалтер. Юрист. Люди, которые могли рассказать, как реально была организована работа в обществе. Кто принимал решения. Кто давал указания. Как строились отношения между директором и участником. В конце концов, нужно было повторно допросить самого ранее осужденного директора общества, а не довольствоваться его оглашенными расплывчатыми показаниями.
Их нужно было допрашивать.
Но для этого требовалось вернуть процесс на стадию исследования доказательств защиты.
Я пригласил доверителя на встречу.
Когда он пришел, я сказал:
— Я вижу, чем можно заниматься по вашему делу.
Он посмотрел на меня совсем иначе, чем при первой встрече.
До этого он сидел как человек, который уже внутренне готовится к худшему. А тут в глазах впервые появился интерес.
— То есть шанс есть?
— Шанс есть. Но гарантий нет.
Я объяснил ему, что, по моему мнению, в деле не доказано главное. Не доказано, что он является субъектом этого преступления в том виде, в каком ему предъявлено обвинение. Не доказано, что он руководил внесением недостоверных сведений. Не доказано, что он давал директору преступные указания. Судебное следствие проведено не полно, сторона защиты явно не исполнила свою функцию.
Он слушал внимательно.
Потом сказал фразу, которая многое объясняла:
— Алексей Сергеевич, у меня маленький ребенок. Мне шестьдесят лет. Если я сяду даже на пару лет, для меня это будет фатально.
У него действительно в тот период родился ребенок. Для человека его возраста перспектива реального лишения свободы означала не просто наказание. Она означала, что жизнь может сломаться окончательно.
Мы обсудили условия работы. Он прямо обозначил свою задачу:
— Главное, чтобы я не сел. Меня устроит любой результат, не связанный с реальным лишением свободы. Даже условный срок. Даже штраф. Что угодно. Только не колония.
Потом добавил, что если удастся добиться такого результата, он выплатит мне премию. Сумма была значительной. По тем временам на нее можно было купить автомобиль.
Я улыбнулся.
Он заметил.
— Почему вы улыбаетесь?
— Потому что я много раз слышал такие обещания.
Практика показывает простую вещь. Пока над человеком висит угроза реального срока, он готов обещать многое. Когда опасность уходит, многие начинают думать, что все разрешилось само собой.
Иван Иванович сказал:
— Я человек слова. Если вы такое для меня сделаете, я свое обещание выполню.
Я не стал включать это в соглашение. Для меня это было вопросом его внутреннего решения. Захочет — выполнит. Не захочет — значит, нет.
Впереди был понедельник. Прения. И первая попытка остановить уже почти завершенное дело.
Глава 2. Судья, которая не хотела начинать сначала
В понедельник я пришел в суд.
Дело рассматривала судья, с которой я раньше уже встречался в процессах. И участвовал, насколько помню, достаточно эффективно. Она увидела меня и сразу спросила:
— А вы что здесь делаете?
— Вступаю в дело Ивана Ивановича.
— Так там же прения.
— Прения. Закон позволяет вступить в дело и на этой стадии.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Зайдите ко мне.
Я зашел в кабинет. Разговор был короткий, но важный.
Судья сказала примерно следующее:
— Алексей Сергеевич, какой смысл вашего вступления? Мы сегодня собираемся заканчивать. Я буду выносить приговор.
Я ответил прямо:
— Смысл крайне простой. Он не субъект преступления.
Она не согласилась.
— Как это не субъект? Он участник общества.
— Быть участником общества недостаточно.
Я начал объяснять. Сослался на судебную практику, на позиции высших судов, на смысл налогового состава. Объяснил, что в деле нет доказательств конкретных указаний, нет доказательств участия в составлении или подаче налоговой отчетности, нет доказательств прямого умысла.
Она возражала:
— Да не может быть.
Я понимал ее реакцию.
Судья уже была готова заканчивать дело. Для нее оно, вероятно, выглядело как обычное налоговое дело, где директор признал вину, указал на участника, сумма недоимки есть, налоговая отчетность есть, прокурор просит реальный срок. В такой конструкции защита, появившаяся в прениях, выглядит скорее помехой, чем реальной процессуальной необходимостью.
Но я настаивал:
— Ваша честь, вы занимаетесь уголовными делами недавно. Вас только какое-то время назад перевели на уголовные дела. А я занимаюсь ими много лет. Посмотрите судебные акты. Посмотрите доказательственную базу. Не берите на себя грех. Это дело «шито белыми нитками».
Я также сказал ей, что, на мой взгляд, у дела есть специфическая подоплека. Корпоративная. Внекорпоративная. По-простому — оно очень похоже на историю, где уголовное преследование стало инструментом чужих «интересов».
Судья фыркнула. Было видно, что она не принимает мою позицию. Но я уже понимал: первое зерно сомнения посеяно.
Мы вышли в процесс.
В прениях я заявил целый ряд ходатайств. Это были не случайные документы. Это был заранее подготовленный набор процессуальных действий, который ставил суд перед выбором.
Либо продолжать дело, игнорируя право защиты на полноценное участие.
Либо вернуться из прений в судебное следствие и дать стороне защиты возможность исследовать доказательства.
Конечно, суд мог пойти по первому пути. В уголовном процессе бывает всякое. Но тогда это стало бы самостоятельной линией для обжалования. Судья это понимала.
Она выбрала второй путь.
Суд вышел из прений и возобновил судебное следствие.
Фактически мы получили то, ради чего вступали в дело. Возможность не просто произнести речь перед уже готовым приговором, а начать доказывать.
Мы сразу заявили ходатайство об исследовании ряда документов, которые уже были ранее приобщены к уголовному делу, но почему-то ранее не исследовались должным образом. Эти документы были важны для защиты. Они показывали структуру управления обществом, обязанности директора, порядок принятия решений, содержание налоговой документации.
Затем я заявил ходатайство о допросе свидетелей защиты.
Около десяти человек.
Это были представители руководящего состава общества и сотрудники среднего звена. Люди, которые могли пояснить, как фактически работала организация.
Кроме того, я заявил ходатайство о повторном допросе директора общества. Именно его показания лежали в основе обвинения против моего доверителя.
Суд ходатайства удовлетворил.
Здесь важную роль сыграла наша подготовка. Мы обеспечивали явку свидетелей. Не просто заявляли фамилии и просили суд кого-то искать. Люди приходили. Суд видел, что защита не имитирует активность, а реально готова исследовать доказательства.
Так начался второй этап дела.
На этот раз уже наш.
Глава 3. Он не субъект
Позиция защиты была простой.
И именно поэтому сильной.
Иван Иванович был участником общества. Он мог приезжать на объекты. Мог участвовать в совещаниях. Мог получать информацию о деятельности общества. Мог обсуждать какие-то хозяйственные вопросы. Но все это не означало, что он руководил совершением налогового преступления.
В обществе был директор.
Единоличный исполнительный орган.
Именно директор подписывал документы. Именно директор отвечал за налоговую отчетность. Именно директор давал распоряжения внутри организации. Именно директор, по материалам дела, был тем лицом, которое непосредственно участвовало в подготовке и подаче спорной отчетности.
Чтобы привлечь участника общества, следствию нужно было доказать, что директор действовал не самостоятельно, а по преступным указаниям участника.
Но свидетели защиты говорили обратное.
Один за другим они подтверждали: директор был самостоятельной фигурой. Он принимал решения. Он руководил текущей деятельностью общества. Он мог отчитываться перед Иваном Ивановичем, но отчетность перед участником — это не исполнение преступных указаний.
Это разные вещи.
Я задавал каждому свидетелю примерно один и тот же фоновый вопрос:
— Видели ли вы, чтобы Иван Иванович давал директору указания внести недостоверные сведения в налоговые декларации или совершить действия, направленные на уклонение от уплаты налогов?
Ответ был один.
Нет.
Некоторые говорили еще жестче: такого не было и быть не могло.
Особенно важными были показания главного бухгалтера и юриста общества.
Это были люди, которые по своему положению лучше многих понимали внутреннюю кухню организации. Если бы участник общества действительно давал незаконные указания по налоговой отчетности, именно эти лица с высокой вероятностью могли бы знать об этом или хотя бы видеть следы такого вмешательства.
Но они этого не подтвердили.
Более того, главный бухгалтер пояснял, что именно директор давал указания по корректировке тех или иных цифр. Именно директор был тем лицом, которое принимало решения по вопросам отчетности.
К удивлению прокурора и судьи, даже допрошенный непосредственно в суде диктор общества, на показаниях которого строилось обвинение, сообщил, что указаний от Ивана Ивановича не получал, руководил составлением отчетности самостоятельно, потом лишь уведомил о налоговых показателях участника общества – не более!
Мы также исследовали устав общества. Трудовой договор директора. Его должностные обязанности. Налоговую документацию, где стояли подписи директора, а не участника общества. И вся эта совокупность постепенно складывалась в одну картину.
Обвинение строилось не на доказанном факте руководства преступлением, а на предположении.
Следствие как будто исходило из простой логики: если человек участник общества, если он заинтересован в деятельности общества, если директор говорит, что он его уведомлял, значит, можно считать, что он руководил преступлением.
Но уголовное право так не работает.
Во всяком случае, не должно работать.
Параллельно мы развивали еще одну линию защиты — медицинскую.
У Ивана Ивановича были серьезные возрастные заболевания. В частности, осложненный диабет. Детали медицинских формулировок сейчас уже не воспроизведу, но по своему состоянию он мог подпадать под перечень лиц, имеющих противопоказания к содержанию под стражей при определенных параметрах заболевания.
Для нас эта линия была дополнительной. Она не заменяла основную позицию о невиновности, но имела значение для вопроса о недопустимости реального лишения свободы. Также была мысль о моральной составляющей, при которой судья не могла не учитывать возраст, личность и ужасное здоровье Ивана Ивановича.
Мы организовали медицинское исследование на коммерческой основе. Эксперт изучал документы, назначал дополнительные исследования, оценивал состояние здоровья. В суде мы также заявляли ходатайства, связанные с проведением судебно-медицинской экспертизы.
Все это шло параллельно.
Допросы. Документы. Медицинские материалы. Правовая позиция. Судебная практика. Постепенное разрушение конструкции обвинения.
Со временем у нас с судьей даже появилась своеобразная повторяющаяся фраза.
Перед заседанием, когда я видел ее в коридоре, я иногда говорил с улыбкой:
— Ваша честь, он не субъект.
Она то улыбалась, то фыркала, то просто проходила мимо.
Но я видел: эта фраза уже перестала быть для нее просто раздражающим тезисом защиты. Она начала думать.
А в уголовном процессе это иногда самое важное.
Не убедить судью сразу. А заставить ее начать сомневаться.
Глава 4. Разговор после прений
Судебное следствие продолжалось несколько месяцев.
К декабрю 2018 года мы подошли к завершению. Суд объявил об окончании судебного следствия и назначил прения под самый Новый год. Насколько помню, это были последние рабочие дни декабря. Атмосфера уже была предновогодняя, но для Ивана Ивановича никакого праздника еще не существовало.
Для него решался вопрос жизни.
Прения состоялись в двадцатых числах декабря.
Прокурор, конечно, поддерживал обвинение.
Я выступил с речью, в которой подробно разобрал доказательства. Показал, почему Иван Иванович не является субъектом преступления. Почему обвинение не доказало его прямой умысел. Почему показания директора недостаточны. Почему допрошенные свидетели и исследованные документы подтверждают самостоятельность директора и отсутствие преступных указаний со стороны участника общества.
Суд отложил судебное заседание на несколько дней «под последнее слово».
Но после прений произошло то, чего я ждал, но не мог гарантировать.
Через некоторое время мне позвонил секретарь судьи и сказал, что судья просит меня подойти. Я как раз должен был быть в другом процессе в этом же суде, поэтому сказал, что зайду.
Я пришел.
Судья сказала:
— Я почитала дело от корки до корки. Посмотрела доказательства. В том числе те, которые исследованы сейчас. И, скорее всего, вы правы.
Для адвоката такие слова судьи — всегда особый момент.
Не потому, что это уже победа. До победы еще далеко. А потому что ты понимаешь: твоя работа не ушла в пустоту. Тебя услышали. Судья действительно взяла дело, прочитала его заново и увидела то, о чем ты говорил с первого дня.
Я ответил:
— Замечательно, ваша честь. Конечно, мы правы.
Она сказала, что прочитала и мою речь, и позицию прокурора, и материалы дела. Затем задала прямой вопрос:
— Что вы хотите по делу?
Ответ был очевиден.
— Оправдательный приговор. Человек невиновен.
Судья улыбнулась.
— Ну вы же знаете нашу систему. Вы понимаете, чего мне будет стоить оправдательный приговор.
Я понимал.
Но ответил так, как должен был ответить адвокат:
— Ваша честь, это ваши внутренние корпоративные проблемы. У нас с вами явно невиновный человек.
Она сказала, что будет советоваться с руководством, что хочет пригласить прокурора и обсудить, как выйти из ситуации без скандалов и проблем для всех.
Я понимал, как работает система. Понимал, что оправдательный приговор по налоговому составу, где прокурор просил реальное лишение свободы, — это не просто судебный акт. Это событие. Это статистика. Это вопросы к следствию. К прокуратуре. К суду. Это последующие представления, проверки, отмены, объяснения.
Но я также понимал другое.
Если человек невиновен, самым правильным решением является оправдание.
Через некоторое время состоялась встреча. Судья. Прокурор. И я.
Разговор был уже совсем другим, чем в начале дела.
Никто больше не говорил, что все очевидно. Никто не утверждал, что позиция защиты надуманная. Напротив, общий смысл был таким: да, проблемы есть. Да, с делом, возможно, погорячились. Да, судья эти проблемы тоже видит.
Но дальше начиналась обычная логика системы.
Если будет оправдательный приговор, прокуратура будет обжаловать до конца. Неизвестно, чем закончится повторное рассмотрение. Неизвестно, не станет ли в итоге хуже для самого Ивана Ивановича. Все будут втянуты в новый круг.
Меня спросили, чего хочет защита.
Я ответил честно:
— Моя задача минимум — чтобы человек не получил реальное лишение свободы. Это задача, которую он мне поставил. Но я вижу, что он не субъект. Поэтому я не отступлюсь от того, что уголовное преследование в отношении него должно быть прекращено и он не должен получить наказание.
Прокурор и судья взяли время.
Через некоторое время на меня вышел сотрудник прокуратуры и предложил процессуальный вариант. Смысл был в том, чтобы обвинение попросило такое наказание и такие параметры квалификации, которые позволяли бы применить амнистию. Хронология позволяла это сделать задним числом. В результате Иван Иванович мог быть освобожден от наказания.
Это был не оправдательный приговор.
Но это был вариант, при котором он не получал реального лишения свободы, не шел в колонию, а дело фактически завершалось для него благополучно.
Я сказал, что обсужу это с подзащитным.
Иван Иванович, когда услышал этот вариант, был готов согласиться. После всего, что он пережил, после ожидания реального срока, после разговоров о колонии, после нескольких месяцев напряжения, сама возможность не получить реальное лишение свободы для него была огромным облегчением. А перспектива освобождения от наказания по амнистии выглядела почти подарком.
Я довел его позицию до прокурора:
— Если вы исполняете этот процессуальный вариант, мы приговор обжаловать не будем.
Так мы подошли к финалу.
Глава 5. Новогодний подарок
Под самый Новый год состоялось заседание.
Прокурор попросил возобновить прения. В рамках этих прений он заявил позицию уже с теми параметрами наказания и квалификации, которые позволяли применить амнистию.
Мы с этим согласились.
Суд снова предоставил Ивану Ивановичу последнее слово. Затем удалился в совещательную комнату.
Час ожидания в такой ситуации тянется долго.
Даже когда ты уже понимаешь, что процессуальная конструкция согласована. Даже когда видишь, что судья и прокурор не хотят скандала. Даже когда вероятность реального срока уже почти ушла. Все равно до оглашения приговора нельзя быть уверенным ни в чем.
Потом суд вернулась.
Был оглашен приговор, которым Иван Иванович фактически освобождался от уголовной ответственности или, во всяком случае, от наказания в связи с применением амнистии.
Для него это был настоящий новогодний подарок.
Еще несколько месяцев назад он пришел ко мне человеком, который ждал реального лишения свободы. Судебное следствие было завершено. Прокурор просил срок. Прежний адвокат сообщил ему, что все плохо. А теперь он выходил из суда свободным человеком, не отправляясь в колонию, без какого-либо наказания вовсе.
Он обнимал меня. Благодарил. Повторял:
— Как мне повезло, что судьба направила меня к вам.
Потом сам напомнил:
— Алексей Сергеевич, я помню о своем обещании. Сейчас новогодние праздники. Я уеду к семье. После праздников приеду и привезу всю сумму премии.
Я снова улыбнулся.
Уже без прежней иронии, но с тем же внутренним скепсисом.
Человек уехал.
Приговор вступил в законную силу. Ни мы, ни прокуратура его не обжаловали. Для Ивана Ивановича дело завершилось максимально благополучно с учетом той стадии, на которой он ко мне обратился.
А обещанной премии я так и не дождался.
Прошло время. Насколько помню, около двух лет.
Однажды рано утром раздался звонок. Это был Иван Иванович. Голос у него был виноватый, растерянный и снова тревожный.
— Алексей Сергеевич, у меня опять серьезные проблемы. Мне срочно нужна ваша помощь.
Я выслушал его и задал один вопрос:
— Иван Иванович, а вы помните о своем обещании?
Он ответил:
— Помню.
— И что, у вас до сих пор не закончились новогодние праздники?
Он начал говорить про обстоятельства. Что так получилось. Что были причины. Что он сожалеет.
Я сказал ему спокойно:
— Иван Иванович, пусть теперь ваши обстоятельства вас и защищают. А я, как человек, который за обычный гонорар спас вас от реального лишения свободы, больше защищать вас не хочу.
На этом наша история закончилась.
И для меня это дело осталось не только историей о налоговом составе, где обвинение попыталось привлечь к ответственности участника общества без достаточной доказательственной базы.
Это было дело о том, как важна стадия, на которой человек приходит к адвокату. Если бы Иван Иванович пришел раньше, защита могла бы быть гораздо спокойнее, системнее и сильнее. Можно было бы работать на следствии. Заявлять ходатайства. Допрашивать свидетелей. Формировать доказательственную базу до суда, а не вытаскивать дело из прений почти вручную.
Но даже на самой поздней стадии иногда остается шанс.
Если внимательно читать материалы. Если видеть не только документы, но и то, чего в них нет. Если понимать, что по налоговым уголовным делам недостаточно общих слов об участии в бизнесе. Нужно доказывать конкретное преступное поведение конкретного человека.
В этом деле обвинение не доказало главного.
А защита успела показать это суду.
И, пожалуй, именно поэтому эта история запомнилась мне так хорошо. Не только из-за процессуального разворота. Не только из-за почти невозможного выхода из прений обратно в судебное следствие. Не только из-за новогоднего финала.
А еще и потому, что она в очередной раз напомнила простую вещь.