Столица Феррарии никогда не знала тишины. Этот выдолбленный в недрах горного хребта город-кузница жил в вечном, оглушающем стуке молотов. Небо здесь заменяли циклопические своды пещер, густо покрытые многовековыми слоями черной копоти, а солнце — тусклое, мерцающее марево тысяч раскаленных доменных печей, изрыгающих в спертый воздух потоки удушливого дыма. Здесь не было смены дня и ночи, не было времен года; единственным календарем служил график сдачи производственных норм, а единственной погодой — удушающий, выжигающий кислород зной.
В Кузнице, глубоко в чреве нижних уровней, мастер-кузнец Торальд опустил тяжелый молот на раскаленную заготовку. Звон удара, многократно усиленный каменными сводами мастерской, вонзился в барабанные перепонки, но Торальд давно перестал его замечать. Его слух, как и многие другие чувства, атрофировался за десятилетия каторжного труда. Очередной удар. Сноп ослепительно ярких, желто-белых искр брызнул во все стороны, оставляя на толстом кожаном фартуке новые, тлеющие отметины.
Кузня представляла собой мрачное помещение, где каждый дюйм пространства был подчинен одной-единственной цели: бесперебойному производству орудий убийства. Вдоль почерневших каменных стен тянулись бесконечные ряды стоек с готовой продукцией: дешевые, штампованные нагрудники, грубо сработанные палаши, наконечники копий и тяжелые булавы. Все это не имело ни малейших украшений. Имперская военная машина не нуждалась в искусстве; она нуждалась в объемах.
Торальд щипцами перевернул остывающую, приобретающую тускло-вишневый оттенок стальную пластину и вновь отправил ее в ревущее жерло горна. Он вытер рукавом покрытый густым слоем угольной пыли и пота лоб. Ему было чуть больше сорока, но выглядел он как глубокий старик: легкие, издающие при каждом вдохе хриплый, надрывный свист и руки, деформированные вечными ожогами.
Пока подмастерья — худые, изможденные подростки с впалыми щеками и пустыми, равнодушными глазами — ритмично качали исполинские меха, нагнетая воздух в топку, Торальд позволил себе минутную слабость. Он облокотился на наковальню, тяжело дыша, и его мысли, обычно сосредоточенные лишь на температуре пламени и угле удара, невольно обратились к тому, что происходило за пределами этого каменного мешка.
Ситуация в Империи становилась не просто хуже; она стремительно, неумолимо летела в бездну. Торальд чувствовал это не по сводкам глашатаев, а по самому металлу, с которым работал.
Еще пять лет назад он ковал броню из добротной стали. Это были доспехи, способные выдержать прямой удар секиры зверолюда или отразить стрелу. Доспехи, в которых имперский пехотинец имел хотя бы призрачный шанс вернуться домой. Но с каждым годом качество поставляемой руды неуклонно падало. Шахты верхних ярусов Феррарии были истощены до предела, а копать глубже становилось самоубийством.
Теперь вместо благородной стали Торальд работал с мусором. Доспехи, которые он ковал сейчас, были не более чем иллюзией защиты. Они прогибались даже под не самым сильным ударом, трескались на сильном морозе Бореалии и стремительно ржавели. Торальд прекрасно понимал: он кует не броню. Он кует гробы. Тонкие металлические саваны для тех безымянных, безликих солдат, которых тысячами бросали в ненасытную мясорубку бесконечных войн. Империя истекала кровью, и, чтобы хоть как-то заткнуть эту колоссальную рану, ей требовалось все больше дешевого, одноразового железа для одноразовых солдат.
Звук шагов вырвал кузнеца из мрачных размышлений. В кузню, брезгливо морщась от ударившего в лицо невыносимого жара, вошел имперский чиновник.
Это был высокий, болезненно бледный человек, чья внешность разительно контрастировала с закопченным окружением. На нем была строгая серая униформа с серебряным шитьем на воротнике, а на груди тускло поблескивал знак принадлежности к бюрократическому аппарату. Чиновника сопровождали двое молчаливых стражников в глухих шлемах, чье присутствие недвусмысленно намекало на то, что любые споры здесь абсолютно исключены.
Подмастерья испуганно сжались, замедлив работу мехов. Торальд, не выпуская из искалеченных рук кузнечных щипцов, медленно повернулся к незваному гостю. Он не поклонился — в Феррарии уважение измерялось не поклонами, а выработкой, — но молча склонил голову, ожидая приказа.
Чиновник достал из кожаной папки свиток плотной бумаги. Он развернул документ отточенным движением тонких пальцев.
—Мастер-кузнец Торальд, — голос чиновника был сухим, скрипучим и совершенно лишенным интонаций, словно звук трущихся друг о друга металлических пластин.
Чиновник сделал паузу, обведя холодным, оценивающим взглядом убогое убранство кузни и штабеля готовой, но некачественной брони.
—Ситуация в Паллудии требует немедленного пересмотра всех текущих производственных графиков, — продолжил он монотонно. — Третий Железный Легион понес тяжелые потери, сдерживая миграцию зверолюдей.
Торальд нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает глухое, бессильное раздражение. Паллудия. Гниющие Топи. Проклятое место, где земля состоит из вязкого гноя. Отправлять туда людей было не просто ошибкой — это было убийством. Но вслух он не произнес ни слова.
— В связи с критической нехваткой оснащения и потерями материальной части, — чиновник свернул свиток и достал из папки новый документ, усеянный столбцами цифр и скрепленный сургучной печатью, — ваши производственные нормы пересматриваются с этого самого момента. Требования к качеству продукции отменяются. Скорость — ваш единственный приоритет.
Чиновник шагнул вперед и положил документ на край покрытой сажей наковальни.
— Ваша новая квота. Распишитесь в ознакомлении.
Торальд смотрел на цифры, и они плыли перед глазами, смешиваясь с искрами от горна. Это было физически невозможно. Даже если он и его подмастерья не будут спать вообще, даже если они будут работать до тех пор, пока их сердца не разорвутся от перенапряжения, они вряд ли смогут выдать такой объем. А отмена стандартов качества означала лишь одно: Империи уже плевать, в чем умрут ее солдаты. Главное, чтобы в отчетах интендантов числилось, что они были «экипированы».
Чиновник протянул ему графитовый стержень. Торальд вытер дрожащую, покрытую черной грязью руку о фартук и, стараясь не смотреть в пустые, бездушные глаза бюрократа, поставил неровный крест в самом низу документа.
— Империя ценит ваш труд, — сухо, без малейшей тени иронии произнес чиновник, пряча бумагу обратно в папку. — Да хранит нас Свет.
Он развернулся и в сопровождении стражников покинул кузню.
Торальд долго стоял неподвижно, глядя в раскаленное, жадно гудящее жерло печи. Пламя, казалось, насмехалось над ним, извиваясь в причудливых, дьявольских танцах. В этом огне сгорало не только топливо; в нем сгорали остатки здравого смысла самой Империи, пожирающей собственных детей ради отсрочки неизбежного конца.
Он перевел взгляд на своих подмастерьев. Один из них, совсем еще мальчишка лет двенадцати, едва держался на ногах от истощения, но продолжал тянуть тяжелую цепь мехов.
Торальд тяжело вздохнул. Воздух со свистом вырвался из его больных легких. Не было смысла жалеть себя. Не было смысла жалеть солдат, гниющих заживо в топях Паллудии. Не было смысла проклинать слепых чиновников или саму судьбу. В этом мире, медленно погружающемся в эпоху пепла, имело значение только одно: польза. Пока ты приносишь пользу — ты существуешь.
Мастер-кузнец подошел к куче дешевого, тусклого металлолома. Он взял массивными щипцами бесформенный кусок стали и бросил его в огонь.
— Качай сильнее, щенок, — хрипло, сорванным голосом рявкнул он на подмастерье. — Жар падает!
Мальчишка дернулся и навалился на цепь всем своим тощим телом. Пламя в горне взревело с новой силой, окрашивая закопченные стены кузни в кроваво-красный цвет. Торальд поднял свой тяжелый молот.
Очередной удар. Сноп искр. И снова удар.
Ритм возобновился. Кузня Феррарии, крошечная, незаметная часть в огромном теле умирающей Империи, продолжала свою работу. Ковать, чтобы убивать. Убивать, чтобы выжить. И так до тех пор, пока не погаснет последнее пламя.