В русском мире вера и власть формируют «народ» извне, сверху — методом имплантации идей, закрепляемых ритуалом и привычкой; они сами создают «народ». Но есть ли нечто, идущее изнутри? Ее непосредственное выражение — «низовое» искусство, идущее из «коллективного подсознания», а не из «высоких идей». Характер народа познается по тому, какими удовольствиями он делится с миром.
Песня как самовыражение бесформенного
В русском «низовом» искусстве выделяется «народное» песнопение — самое устойчивое к историческим переменам. По Бердяеву, «дар формы слабо развит в русской душе», а музыка менее всего связана с миром форм.
Народная песня — нечто незавершаемое, протяжное, бесформенное.
Музыка — чистое проявление человеческих состояний, без различий, до рефлексии. Шопенгауэр считал, что она касается «внутренней сущности мира и нашего „Я“» и могла бы существовать, даже если бы мира не было. Ницше в «Рождении трагедии из духа музыки» сравнивал ее с «дионисическим безумием», где границы индивида исчезают и он сливается с «Первоединым». Ее нельзя объяснить ни языком, ни образами: это проявление доантропоцентричных состояний психики.
Чистое поле
В русской народной песне есть все, чем философы характеризовали музыку: растворенность души в бесформенности, блуждание в бескрайнем мире без цели; ключевой образ — «чистое поле». Если музыка предшествует миру явлений, то русский пейзаж — не причина особенностей песен, а источник образов для изначальной психической природы.
Русская душа растворяется в бескрайнем — но без экстатического наслаждения греческого дионисийства. Это утрата формы без античного драматизма — лишь протяжная печаль и покорность судьбе.
Ницше говорил, что многое отдал бы за способность «на русский манер быть печальным».
В этой печали нет отчаяния. Невоплощенность — дверь к слиянию с досубъектной судьбой; утрата субъектности здесь лирическое, а не трагическое событие.
Покорность вместо трагедии
Если для греков «Первоединое» раскрывалось через трагедию, то для русской души — через покорность, где сглажены «проклятые» вопросы. Песня не бросает в хаос и не возносит к идеалу, а погружает в неопределенность. «Русская печаль» не гнетет и не зовет к сопротивлению — она дает растворяющее удовольствие (о нем писал Мамлеев).
Русская душа никогда не была так ранена противостоянием с миром, как античная или «фаустовская». Она сама «оттуда», из досубъектной бесконечности; форма не казалась ей ценностью, за которую стоит бороться. Хаос был для нее «своим».
Для европейского сознания выход «коллективного бессознательного» — катастрофа. Хайдеггер: ужасом приоткрывается Ничто. Но чтобы безосновность вселила ужас, надо предполагать твердые основания бытия — к ним русская душа интереса не имела. Потому печаль о себе становится и печалью о бытии.
Ах, кабы на цветы не морозы,
И зимой бы цветы расцветали,
Ой, кабы на меня не кручина,
Ни о чем бы я не тужила,
Не сидела бы я, подпершися,
Не глядела бы в чисто поле.
Архаическая сексуальность
Для «фаустовского» поэта важна яркость индивидуального переживания, природа — лишь фон. В русской мелодике мир и человек слиты: природа — не указание на чувства, а равноценный соучастник. В песнях о Волге чередование обращений к реке и к девицам создает единое внесубъектное состояние — путь покорного принятия стихийности чувств. Русский человек погружается в сексуальную стихию, как в реку.
Весной Волга разольется,
Волга-матушка река,
А сердечушко забьется,
Заливает берега.
С горя девка слезы ронит,
Волга-матушка река,
А от песни Волга стонет,
Заливает берега.
Русский фольклор в некотором смысле антисексуален: он о растворении, а не о желании. Но европейцы отмечали половую разнузданность средневековой Руси, существуют «частушки» и «Заветные сказки» Афанасьева.
На Западе сексуальность оформлена через культуру желания; в русской традиции — «нас несет», субъект тонет в стихии. «Русский пол» Дугина не знает ни либидо, ни нарциссизма — формула отсутствия субъекта; если Фрейд разводил Эрос и Танатос, у Дугина они сливаются.
Что мне делать — ум расшелся,
Волга-матушка река,
Один есть — другой нашелся,
Заливает берега.
Сошью платье из батиста,
Волга-матушка река,
Полюблю я гармониста,
Заливает берега.
Нет берегов и для желаний.
Отсюда и бескрайность исторических практик: расширение земель, война с «иноверцами», этатизм, покорность судьбе. Бесформенное всегда нуждается в оформителе: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет — приходите и владейте нами».
Характерна ли такая бесформенность для всякой человеческой среды? История говорит нам, что нет. Было и так, что оказавшиеся рядом, в силу чаще всего случайных причин, — люди все же создавали сами, изнутри – нечто оформленное и осмысленное.
Фаталистическое безразличие
О чем говорит народная песня сегодня? О том, что фаталистическое безразличие нынешнего жителя РФ имеет многовековые корни:
принимать все как есть и не противиться, лишь затягивать пояса и сносить дальше. Что есть человек, как не пылинка на обочине дорог бытия и небытия? Ровно об этом всегда и пелось.