К 1895 году кинематограф уже существовал, но в каком-то странном, полудомашнем виде. В салонах-кинетоскопах, принадлежавших Томасу Эдисону, любой желающий мог опустить монетку в автомат, прижаться глазом к окуляру и увидеть, как рабочие выходят с завода или как танцует Серпентина. Это был аттракцион, одиночное развлечение, нечто среднее между диковиной и ярмарочным балаганом. Никакого общего просмотра, никакого затаившего дыхание зала, никакого «кино» в нашем понимании ещё не было. Чтобы появилось кино, кто-то должен был понять простую вещь: плёнку можно не только разглядывать в глазок, но и проецировать на стену. За этим озарением стояла семья — отец и двое сыновей, — которая рискнула всем ради идеи, казавшейся окружающим бесполезной тратой денег. А в центре их истории оказался человек, который сам даже не понимал, что навсегда войдёт в историю.
Речь о семье Латам. Вудвилл Латам, профессор химии из Западной Вирджинии, был человеком почтенным и обстоятельным. Бывший офицер-артиллерист армии Конфедерации, он сохранил военную выправку и привычку доводить начатое до конца. Двое его сыновей, Отуэй и Грей, держали в Нью-Йорке небольшой кинетоскопический салон — одну из тех комнат, где выстроились в ряд аппараты Эдисона. Бизнес шёл ни шатко ни валко. Публика поначалу валом валила поглазеть на движущиеся картинки, но быстро пресыщалась. Людям хотелось зрелища, события, а не бесконечного мелькания танцоров. И тогда Латамы задумались: а что, если показывать фильм не одному человеку, а целой толпе? Проецировать изображение на большой экран, как волшебный фонарь, — тогда и прибыль будет выше, и зритель останется доволен.
Задача была нетривиальной. Плёнка в аппаратах Эдисона пробегала рывками, дёргалась, рвалась; показать больше минуты не получалось чисто технически. В декабре 1894-го Латамы основали компанию Lambda и привлекли к работе двух гениев — французского механика Эжена Лоста и, что особенно важно, Уильяма Кеннеди Диксона, ведущего инженера лабораторий Эдисона. Диксон помогал Латамам втайне от патрона — он понимал, что будущее за проекцией. Вместе они создали устройство, которое назвали эйдоскопом. А внутри этого аппарата родилось гениальное изобретение — так называемая «петля Латама». Лишняя петля плёнки перед объективом снимала натяжение, и кадр переставал дрожать. Это была та самая деталь, которая превратила дерганый аттракцион в плавное кино. Впоследствии эта технология станет стандартом для всей индустрии — каждая кинокамера и каждый проектор будут использовать петлю Латама.
21 апреля 1895 года прессе показали пробный ролик. Журналисты заинтересовались, но сдержанно — мол, любопытно, но как на этом заработать? Нужен был материал, который заставит зрителя выложить деньги за билет. И тут Латамам пришла в голову идея, которая сегодня кажется очевидной, а тогда выглядела чистым авантюризмом: снять на плёнку настоящий боксёрский поединок.
Выбор пал на двух колоритных персонажей. Первый — Янг Гриффо, он же Альберт Гриффитс, легендарный австралийский боксёр, которого за ловкость и неуловимость называли «Блуждающим огоньком». Маленький, вёрткий, с феноменальной реакцией, Гриффо к 1895 году был уже звездой ринга, хотя слава его имела отчётливый скандальный оттенок. Второй — Чарльз Барнетт, молодой и агрессивный боец, которого все звали не иначе как «Драчливый Чарльз». Их настоящий бой должен был состояться утром 4 мая 1895 года в Мэдисон-Сквер-Гарден. А на следующий день — повторный, показательный, специально для камеры.
Мэдисон-Сквер-Гарден тогда находился на углу 27-й улицы и Мэдисон-авеню. Ринг установили прямо на крыше — ради дневного света. Электрическое освещение было слишком слабым, чтобы снимать в помещении, а солнце в начале мая светило ярко и щедро. Крыша Гардена была местом необычным: с неё открывался вид на город, а ветер гулял так, что канаты ринга наверняка подрагивали. Там, под открытым небом, две человеческие фигуры молотили друг друга кулаками, пока трое мужчин — отец и два сына — крутили ручку громоздкого аппарата, отчаянно надеясь, что плёнка не порвётся.
Отуэй Латам лично встал за камеру. Плёнка была широкоформатной, 51 миллиметр в ширину, и изготовила её компания Eastman — та самая, что позже станет «Кодаком». Четыре минуты непрерывной съёмки — неслыханная по тем временам длина. Для сравнения: ролики для кинетоскопа Эдисона длились от силы двадцать-тридцать секунд. А тут четыре минуты настоящего действия — удары, уклоны, перемещения по рингу, пот, летящий с лиц. Это было не просто хроникально, это было почти осязаемо. Зритель, сидящий в зале, мог в деталях разглядеть каждое движение — так, как не позволяло даже место у ринга.
16 дней спустя, 20 мая 1895 года, Латамы открыли временный кинотеатр в помещении бывшего магазина по адресу 153 Бродвей — в двух кварталах от Уолл-стрит, в самом сердце делового Манхэттена. Место было выбрано не случайно: мимо текли толпы клерков, брокеров, коммерсантов — людей с деньгами в карманах и любопытством в глазах. Зрители купили билеты, расселись перед небольшим экраном — изображение было размером примерно с современный телевизор, — и на стене ожил боксёрский поединок. Четыре минуты, которые вошли в историю. Так выглядел первый в мире коммерческий кинопоказ — не в Париже, не в роскошном кафе, а в скромной витрине на Бродвее.
Плёнка называлась «Янг Гриффо против Драчливого Чарльза Барнетта». С технической точки зрения это было документальное кино о спорте — жанр, который станет одним из столпов раннего кинематографа. Но в этой истории есть одна щемящая деталь: сам Гриффо свой звёздный дебют на экране не увидел. Вскоре после съёмок он угодил в тюрьму — его арестовали по обвинению, связанному с нападением на ребёнка. Посадили на год, потом выпустили, но карьера была разрушена. Великий боксёр, сам того не ведая, стал первой в истории «звездой экрана», не получив от этого ни цента, ни аплодисментов. Последние десятилетия жизни он провёл в безвестности, медленно угасая. А в декабре того же года, семь месяцев спустя после скромного сеанса на Бродвее, братья Люмьер устроили свой знаменитый показ в парижском Гран-кафе — и именно его принято считать днём рождения кинематографа.
Почему так вышло? Латамы оказались плохими бизнесменами, а их технология — слишком дорогой и неповоротливой. Они отказались продать патент Эдисону, что было ошибкой: великий изобретатель умел мстить конкурентам и просто перекрыл им кислород, контролируя рынок аппаратуры. Уже к 1898 году Lambda Company разорилась, а патенты были утеряны. Отуэй и Грей ушли из жизни молодыми — сказался гедонистический образ жизни. Вудвилл Латам пережил обоих сыновей и скончался в 1911 году, успев дать показания на патентном слушании о своём изобретении — той самой петле. А Люмьеры вошли в учебники.
Но факт остаётся фактом: первый зритель, заплативший деньги за то, чтобы увидеть движущуюся картинку на экране, сидел не в парижском кафе, а в нью-йоркской витрине. Фильм, увы, не сохранился — ни одной копии до наших дней не дошло. Плёнки той эпохи вообще исчезали стремительно: нитратная основа была химически нестабильна и легко воспламенялась. Мы никогда не увидим, как Янг Гриффо уклоняется от удара на крыше Мэдисон-Сквер-Гарден. Остались только газетные заметки да несколько фотографий.
Но когда сегодня вы сидите в тёмном зале кинотеатра, а на огромном полотне оживает чья-то история, помните: всё это началось не с прибытия поезда и не с поливальщика. Всё началось с драки. С двух потных мужчин на крыше, которые молотили друг друга под майским солнцем, пока трое одержимых мужчин крутили ручку деревянного ящика. Иногда самые великие революции начинаются с самого простого желания — показать людям, как один человек бьёт другого.
А вы знали, что первый коммерческий киносеанс прошёл не в Париже, а в Америке? Или вас, как и многих, учили, что кино началось с братьев Люмьер?