Сто десять римских матрон опустились на колени на Капитолийском холме. Они — замужние, почтенные, лучших фамилий — молились Юноне о судьбе римского народа. Чуть поодаль двадцать семь мальчиков и двадцать семь девочек, все из семей, где живы оба родителя, выстроились перед храмом Аполлона Палатинского. Они готовились запеть. Слова для них написал Гораций, лучший поэт империи. А в центре всего этого грандиозного действа стоял человек невысокого роста, со светлыми вьющимися волосами и пронзительным взглядом, которому Рим доверил свою судьбу. Ему было сорок шесть. Он называл себя Августом.
Три дня — с 31 мая по 3 июня 17 года до нашей эры — Вечный город переживал зрелище, равного которому, как обещали глашатаи, «никто никогда не видел и не увидит вновь». И в этом была доля истины: Секулярные игры Августа оказались не просто религиозным фестивалем. Они стали самой масштабной и самой изящной политической манифестацией за всю историю античного Рима — и одновременно грандиозной исторической мистификацией, последствия которой мы чувствуем до сих пор.
Чума, горячие источники и человек по имени Валезий
История Игр началась вовсе не с императора, а с отчаявшегося отца. Если верить римскому антиквару Валерию Максиму (а за ним — византийскому историку Зосиму, сохранившему самое подробное описание), где-то в эпоху царей, задолго до Республики, в Риме свирепствовала страшная чума. Сабинянин по имени Валезий, человек состоятельный, но простого склада, метался по дому: трое его детей умирали. Он упал на колени перед домашним алтарём и взмолился богам — заберите мою жизнь, только спасите их.
Ответ пришёл немедленно. Голос — Валерий Максим не уточняет чей — повелел: «Отвези детей в Тарент, согрей воду из Тибра на алтаре Диспатера и Прозерпины, дай им выпить». Валезий решил, что речь о греческом Таренте в южной Италии, снарядил корабль и поплыл вниз по Тибру. Но на Марсовом поле, у излучины реки, голос остановил его: «Ты на месте». Оказалось, что в излучине Тибра били горячие серные источники, над которыми поднимались языки пламени, — место называли Campus Ignifer, Огненное поле. И оно тоже называлось Тарентом.
Валезий согрел воду, напоил детей — и они заснули, а проснувшись, рассказали отцу, что во сне им явился некто и потребовал принести в жертву подземным богам чёрных животных. Во время трёх ночей — игр, песнопений и жертвоприношений. Валезий начал копать землю, чтобы возвести алтарь, — и наткнулся на уже готовый, с посвятительной надписью Диспатеру и Прозерпине. Кто и когда его закопал, никто не знал. Алтарь уходил на двадцать футов под землю.
Так, если верить легенде, родились Тарентинские игры — древнейший прообраз будущих Ludi Saeculares.
Этот миф идеально ложился в римскую религиозную логику. Диспатер и Прозерпина — боги подземного мира, чей культ не имел в Риме государственного статуса. Их греческие аналоги, Аид и Персефона, почитались совсем иначе. Но именно к ним — к силам смерти, а не жизни — римляне обращались в моменты предельного отчаяния. Ничто не пугало римлянина так, как гнев забытых богов. И ничто так не успокаивало, как правильно, до мельчайших деталей, исполненный ритуал.
Кровь, война и Сивиллины книги
Республиканская история Тарентинских игр туманна и противоречива. Одни римские антиквары возводили первое празднование к 509 году до н. э., когда потомок Валезия — Публий Валерий Публикола — якобы повторил ритуал предка, чтобы остановить чуму. Современные историки смотрят на это скептически.
Достоверно известно только о двух республиканских празднованиях — и оба пришлись на самые страшные войны, которые Рим вёл за всё своё существование. Первое — в 249 году до н. э., в разгар Первой Пунической войны. Рим только что потерял флот в битве при Дрепане; карфагенский полководец Гамилькар Барка опустошал Сицилию. В этот момент жреческая коллегия децемвиров (тогда ещё — десять человек, не пятнадцать), хранителей Сивиллиных книг, объявила: необходимы Игры. Три ночи подряд на алтаре у Тарента приносили в жертву чёрного быка и чёрную корову — Диспатеру и Прозерпине. Подземных богов задабривали, чтобы те не наслали на Рим ещё большие беды.
Второе празднование — 149 или 146 год до н. э. Третья Пуническая война. Рим осаждал Карфаген и в итоге сотрёт его с лица земли. Валерии — потомки того самого Валезия — по-прежнему играли в ритуале центральную роль. Но после этого наступила тишина: по расчётам, следующие Игры должны были состояться около 49 года до н. э. Вместо них Рим получил Цезаря, переходящего Рубикон, и два десятилетия гражданских войн.
Никто не знал точно, когда их справлять. Не было согласия ни о дате первых Игр, ни о продолжительности saeculum — поколения. Варрон, величайший римский эрудит, считал, что игры надо повторять каждые сто лет. Но когда именно истекали эти сто лет — вопрос, на который даже он не мог дать однозначного ответа.
И тут на сцену выходит Октавиан.
Как придумать традицию, которой не было
В 18 году до н. э. Август — уже не узурпатор и не мститель за убитого Цезаря, а признанный принцепс, восстановитель республики — приказал отредактировать Сивиллины книги. Эти загадочные свитки, хранившиеся в храме Юпитера Капитолийского, содержали греческие гекзаметры туманных пророчеств. Во время пожара Капитолия в 83 году до н. э. оригиналы сгорели. Сулла отправил послов в греческие города собирать новые списки. Теперь Август решил навести порядок: он лично возглавил ревизию, а затем перенёс утверждённый канон в храм Аполлона на Палатинском холме — свою личную святыню, построенную рядом с собственным домом.
И вот там-то, среди отредактированных стихов, и обнаружилось то самое пророчество. В переводе с греческого оно звучало примерно так:
Когда сто лет и десять минет —
То наибольший срок, что человек живёт, —
О римляне! Не ошибитесь вы ни в чём:
На поле то, что возле Тибра, принесите жертвы...
Дальше следовали подробнейшие инструкции: кому, когда и что приносить. Паркам — овец и коз. Илифиям — жертвенные лепёшки. Матери-Земле — беременную свинью. Юпитеру — белых быков, и обязательно днём. Юноне — белоснежную корову. Аполлону и Диане — снова лепёшки, и пусть их поют хоры мальчиков и девочек.
Для любого исследователя античности ясно, что текст этот — поздний, августовский. Слишком точно он совпадает с программой Игр 17 года. Но для римлян Книги были сакральны. Август привлёк авторитетнейшего юриста и антиквара Атея Капитона — тот изучил вопрос и заключил: игры надо проводить в 17 году, а не в 22-м, как изначально планировалось. Капитон мобилизовал сложнейшие хронологические расчёты, пересмотрел историю Республики и «обнаружил», что первые Игры состоялись в 456 году до н. э. — ровно за 440 лет (четыре saeculum'а по 110 лет) до года Августова торжества. Это была блестящая интеллектуальная работа — и одновременно чистейшей воды фикция.
Пропагандистская машина империи заработала на полную мощность.
Три дня, которые переписали историю
А теперь давайте восстановим — день за днём, ночь за ночью — как это было на самом деле.
23 мая 17 года до н. э. Сенат собрался под председательством консула Гая Юния Силана. Принято первое постановление: поскольку Игры — зрелище уникальное, «никто из смертных не увидит его дважды», разрешить присутствовать тем, кто обычно не допускается на публичные празднества, — неженатым мужчинам, подпадающим под действие брачного закона Lex Julia. Это была тонкая деталь: Август только что принял жёсткое моральное законодательство, но ради такого случая пошёл на исключение. Тут же выделены деньги — так называемый lucar, специальная статья расходов на священнодействия. И главное: принято решение изготовить две колонны — бронзовую и мраморную — с полной записью всего, что произойдёт, и установить их на месте Игр. Именно благодаря этим колоннам (вернее, их фрагментам, известным как CIL VI 32323) мы знаем программу поминутно.
Затем — 26–30 мая — глашатаи в архаических одеждах обходят город. Они приглашают всех свободных граждан на «зрелище, какого вы никогда не видели и никогда не увидите». В храмах Аполлона Палатинского и Юпитера Капитолийского квиндецемвиры — пятнадцать жрецов, включая самого Августа и его зятя Марка Агриппу — раздают гражданам факелы, серу и асфальт для ритуального очищения домов. Принимаются первоплоды: пшеница, ячмень, бобы. Торговцы зеленью делают бойкую выручку — мало у кого в городе остался собственный огород за городской стеной.
Ночь 31 мая. Марсово поле. В свете факелов Август — один, без Агриппы, которого к ночным жертвоприношениям не допускали, — закалывает девять ягнят и девять коз Мойрам, богиням судьбы. Обряд совершается «по греческому обычаю» — Achivo ritu. Эта деталь чрезвычайно важна: прежние республиканские игры адресовались подземным богам, к силам тьмы. Август переводит стрелки на божеств судьбы, деторождения и плодородия — силы, созидающие будущее, а не пожирающие прошлое.
Молитва, прочитанная императором, сохранилась в надписи: «Мойры! Как написано в тех книгах, и ради того, чтобы стало лучше римскому народу Квиритов, — примите эту жертву… Укрепите власть и величие римского народа Квиритов на войне и дома, защитите всегда латинское имя, даруйте невредимость, победу и здравие римскому народу Квиритов, будьте благосклонны римскому народу Квиритов, коллегии Пятнадцати, мне, дому моему, семье моей…»
Сто десять замужних матрон — по числу лет в saeculum'е — устраивают sellisternia: священный пир для Юноны и Дианы. Два пустых кресла, два божества, приглашённых разделить трапезу. После жертвоприношения начинаются театральные представления — прямо на Марсовом поле, на временной сцене, без сидений. Толпа стоит.
День 1 июня. Капитолий. При свете дня Август и Агриппа вместе приносят в жертву Юпитеру Наилучшему Величайшему двух белых быков. После жертвоприношения — латинские пьесы в деревянном театре, построенном специально для Игр у Тибра. Матроны повторяют священную трапезу. Квиндецемвиры издают эдикт: женщинам, носящим траур, разрешается его смягчить — праздник не должен омрачаться скорбью.
Ночь 1 июня. Август у Тибра приносит девять жертвенных лепёшек трёх сортов Илифиям — греческим богиням деторождения. Никакой крови в эту ночь. Только мука, мёд и масло.
День 2 июня. На Капитолии — белая корова Юноне Царице. Её закалывают Август и Агриппа вдвоём. Агриппа — правая рука императора, его соправитель по tribunicia potestas, зять и отец наследников — ведёт молитву ста десяти матрон, преклонивших колена: «Юнона Царица! Если есть что-то, что может быть лучше для римского народа Квиритов…»
Ночь 2 июня. Последняя ночная жертва — беременная свинья Матери-Земле. Символизм очевиден: плодородие, изобилие, продолжение рода — всё, о чём мечтал Август для римского народа после десятилетий взаимного истребления.
День 3 июня. Палатин. Кульминация. Храм Аполлона — беломраморное творение, которое Август воздвиг на собственной земле, соединив с домом через пандус. Храм Дианы. Два божественных близнеца, Аполлон и Диана — покровители нового века. Жертва бескровна: двадцать семь лепёшек трёх сортов.
И вот тогда, перед храмом, хор из двадцати семи мальчиков и двадцати семи девочек — всем от семи до пятнадцати лет, все с живыми родителями, все в белых одеждах — запел «Юбилейный гимн» Горация. Те самые строки, которые сегодня изучают на филологических факультетах всего мира:
Уже Верность, Мир, Честь, старомодная Скромность
И забытая Доблесть осмеливаются вернуться,
И с ними — благословенное Изобилие
С переполненным рогом.
Fides, Pax, Honos, Pudor, Virtus. Пять ценностей нового века. Август не просто продекламировал их — он материализовал их в камне, звуке и дыме жертвенных костров. Хор пропел гимн дважды: сначала на Палатине, затем — пройдя процессией через весь город — на Капитолии. Кольцо замкнулось.
После третьего дня праздник не закончился. С 5 по 11 июня шли театральные постановки — греческие в театре Фламиния, латинские в деревянном театре у Тибра. А 12 июня состоялись гонки на колесницах, акробатические трюки наездников и звериная травля.
Никто из видевших это не мог забыть. И никто, как и было обещано, не увидел дважды.
Звёзды, монеты и бюрократия вечности
Августовские Секулярные игры были тиражированы — в прямом смысле слова. Монетарий М. Санквиний отчеканил серию денариев с кометой над головой человека в венке: это мог быть юный Цезарь, Гений Игр или Иул, сын Энея. Комета — sidus Iulium, «Юлиева звезда» — отсылала к Цезарю, обожествлённому после убийства. Август позиционировал себя не как узурпатора, а как сына бога. Divi filius — этот титул красовался на его монетах и статуях.
На золотых ауреусах 16 года до н. э. Август изображён сидящим на платформе с надписью LVD(i) S(aeculares) — он лично распределяет средства очищения гражданам. Каждая монета становилась миниатюрным рекламным щитом, расходившимся по империи от Британии до Сирии.
Сама же каменная летопись — CIL VI 32323 — уникальна по детализации. Это не краткая памятная надпись, а полный протокол: даты заседаний Сената, тексты постановлений, поименный список присутствовавших жрецов, дословные молитвы, указания о том, какая богиня получила какие лепёшки, и даже имена актёров, выступавших в греческих пьесах. Ни одно другое римское религиозное празднество не документировано с такой бюрократической дотошностью.
Что стало с Играми потом
Август объявил, что Игры должны повторяться каждые сто лет. На самом деле — каждые сто десять. Но уже его преемники запутались.
Клавдий в 47 году н. э. решил, что главное — не мистический saeculum, а круглая дата: 800 лет со дня основания Рима (753 год до н. э. считался точкой отсчёта). Он устроил свои Игры — и, по свидетельству Светония, оконфузился. Когда глашатай провозгласил «зрелище, которого никто не видел и не увидит», в толпе засмеялись: некоторые актёры выступали ещё у Августа! Шестьдесят четыре года — не сто десять. Никакой saeculum не прошёл. Боги, надо думать, поморщились.
Домициан в 88 году н. э. вернулся к Августовой системе — ровно сто десять лет от запланированной даты 22 года до н. э. Его монеты изображают императора, совершающего жертвоприношение перед храмом Юпитера, с флейтистом и кифаредом, заглушающими посторонние шумы. Септимий Север в 204 году н. э. выдержал интервал в двести двадцать лет от 17 года до н. э. — двойной saeculum.
А параллельно шла «Клавдиева линия»: Антонин Пий в 148 году отпраздновал 900-летие Рима. Его монеты с легендой MVNIFICENTIA AVG изображают слонов — зверинец для травли был поистине императорским. Филипп I Араб в 248 году отметил тысячелетие Вечного города с монетами SAECVLARES AVGG и MILIARIVM SAECVLVM — «Тысячелетний век».
Последними должны были стать игры 314 года — сто десять лет после Септимия Севера. Но у власти уже стоял Константин, а империя стремительно христианизировалась. Игры не состоялись. Зосим, убеждённый язычник, писавший в шестом веке, видел в этом прямую причину всех последующих бед: пренебрегли древним ритуалом — и боги отвернулись от Рима.
Эпилог: почему это важно сегодня
Августовские Секулярные игры — быть может, самый совершенный пример политической коммуникации в истории. Принцепс не просто «восстановил древнюю традицию». Он сконструировал её заново — и сделал это так убедительно, что даже сегодня, два тысячелетия спустя, мы говорим «новая эра» примерно в том же смысле, в каком это словосочетание прозвучало над Марсовым полем в июньскую ночь 17 года до н. э.
Он заменил подземных богов — на богов судьбы и плодородия. Страх смерти — на обещание жизни. Покаянное задабривание — на ликующее празднование. Он вписал себя и свою семью в каждую молитву, в каждый стих горациева гимна, в каждый профиль на монете. Он дал римлянам то, чего они были лишены пятьдесят лет: ощущение, что хаос кончился, что наступил порядок — пусть даже ценой свободы.
И ведь это сработало. Pax Romana продлился два века. Римская империя дала человечеству акведуки, право, дороги, латынь — всё то, на чём стоит европейская цивилизация. А ценности, провозглашённые на Играх — верность, мир, честь, нравственность, мужество, — продолжают кочевать по политическим манифестам и по сей день.
Но вот вопрос, который стоит задать себе, читая эту историю: не живём ли мы в мире, где политические ритуалы точно так же конструируются под «древнюю традицию»? И не является ли каждая «новая эра», которую нам торжественно объявляют, всего лишь хорошо срежиссированным спектаклем на пепелище предыдущей?
Что думаете — была ли Августова эра настоящим обновлением или гениальным блефом, который просто длился достаточно долго, чтобы в него поверили?