1231 гг. Вторая половина. Сводный корпус Толуя и Субедэя огибает горы и с юга прорывается в Цзинь. Между монголами и городами остаются войска и реки. Но пока генералы колеблются, реки текут.
Продолжение. Предыдущая часть (и эмпатия) отсутствуют ЗДЕСЬ
Общее начало ТУТ. Подписка на ТЕЛЕГРАММ, ТЕЛЕТАЙП, ПИКАБУ
Музыка на дорожку
Насколько нужно быть злым к себе, рассчитывая что кто-то к тебе будет добр
У Хуанхэ много тайн. У Янцзы больше. Небо знает их все. Один из секретов - мой, покоится под желтыми волнами, где-то.. Не имея надежды попасть на свет. И вообще её не имея. Это было давно, всё о нём забыли. Я вспоминаю изредка, и до последнего времени думал даже, что остался последним носителем. Но удел земной тайны таков, что её всегда знает еще кто-то. Теперь узнаете вы.
Янь Ши (это я) вверил секрет бумаге.
Надеюсь мои дети её не прочтут, хотя им это было бы и полезно. Но есть нечто мудрое в том, что наши учителя и наши отцы - разные люди. Для обучения нужна отстраненность, которую родству не достичь.
Секреты хранить сложно.
Сложнее, чем деньги, хотя хранение денег тоже секрет. Ведь вы не всем говорите, где лежат ваши? Но с житейским секретом сложней. Он наружу просится как ребенок, никакой утробе не удержать по наступлению срока. Из-за этого заводят друзей, подруг, попутчиков. Находят даосов, едут к учителям на край света. Лишь бы излить душу, произнести слова. Один из тысячи свою тайну удержать может. Остальные сплетают языки как на собачьей свадьбе.
А я бы свою тайну и другу вверять не стал.
Если друг дорог, дорогих тайн ему не доверишь. И друзей, и тайны, нужно беречь. Ох, сколько я всего насмотрелся за жизнь. Встретились два одиночества и давай друг в дружку переливать. В бане, по пьяному делу, просто так под настроение. Всё расскажут. А потом поссорятся, побранятся, выпьют с другим, просто язык зачешется. Свою тайну не каждый удержит, а уж чужую..
Я не знаю таких.
А то заберут в Карательное Ведомство, Тайную Службу. Где всё просто. И чем из человека тянуть определенное, проще жилы вытянуть из него. Чего только не вспоминается, о чем только не расскажет.
Успевай, записывай, Господин Начальник!
Ведь человеческое сердце не Хуанхэ.
Я тогда был мальчик. Хрупкий период позднего отрочества, когда чувства обострены, а мышцы еще не развились. И возраст много значит. Старая лодка неспешно шла по волнам в направлении рыбных мест, известных немногим. В малом возрасте появляются маленькие секреты, и не хранящий их едва назовется взрослым. Река разлилась, суша разбилась на островки, рыба плескалась в стоячих заводях. Поздняя весна - самое благодатное время.
Припекало солнце, пташки резвились на все лады, и вся жизнь моя только лишь начиналась. Наслаждаясь мгновеньем даже с уловом повременил, никуда не денутся карпы. В моем месте их легко было мешком набрать. Вместо этого решил покататься, наполняясь свежестью и рекой. Было за полдень, когда лодка достигла изгиба, где в реку вдавался мысок.
И на зеленой траве рядом с деревьями пировали парни.
Шайка парней постарше лет двадцати-шестнадцати , человек пять или шесть. Чьи развязные голоса и визгливо-неестественный смех могли бы (должны!) отпугнуть загодя. Но повторяю, я был мальчик. А мальчики пытаются кому-то или себе, чего-то доказывать. Хотя это не нужно никому, и им в первую очередь.
Парни визжали, рычали, ругались, хохотали, плакали, напоминая стаю обезумевших обезьян. Не тот случай, когда машешь с лодки незнакомцам. Голоса были пьяные, а еще дымок соответствующий. Вся отвага слетела как желтый лист и я бесшумно работал веслами, стараясь пройти незаметно.
Тщетно. Меня заметили.
Сюда плыви!
Послышался наглый голос, характерный для ранней испорченности.
Повелительность выдавала привычку подавлять робкого и помыкать слабым. Да и властность, насколько я сейчас понимаю, была. Перво-наперво захотелось немедленно подчиниться. И пристать к берегу, определив себя под чужую милость. Не знаю почему не поступил так. На человека надежды нет, и иногда Небо берет всё в руки. Я не знал их намерений, кроме того что они дурны.
Так звучали их голоса, так выглядели их лица.
Сюда плыви!
Повторил их пошатывающийся вожак с мутным взором.
Едва-ли он и сам знал, что хотел. Этот сбитый молодец вышесреднего роста. Я оцепенел, растерялся, лодку завертело. Тогда, озверевший от промедлившей покорности, он скинул платье, бросившись в волны сам. Привык забирать своё сходу. Свита осталась на берегу, кое-кто смотрел прищурившись, трезво. Трезвые всегда (и везде) есть, но от них мало где много толка.
Решают самые наглые и самые злые.
У меня был разделочный нож в лодке. Но четырнадцать лет.. друзья. В сорок не решишься пырнуть, даже зная что надо. А злодей приближался. Ярился, сопел, резал реку. Брызги разлетались от молодого, мощного тела, решившего что ему можно всё. Гребков пять-семь ему оставалось, когда я очнулся вдруг. Начал грести, что есть силы, представляя ужас положения в каком окажусь. Побои, грабеж, измывательства. Его наслаждение моим унижением, беззащитностью, болью. Как приятно такое для многих, ломающих судьбы и души походя.
Оставляя жертву доживать с прошлым, как испачканную, рваную вещь.
Он был силен, но у меня были весла. И я смекнул, что плыть надо не поперек заливчика к другому берегу, а к открытой реке. Где Хуанхэ раскрывалась в грозной силе, а ее течение сносило мосты.
Угораздило же поплыть за мной, недоумка.
Плыви назад, Аобин! Хватит!
Кричали ему с берега друзья, но поздно.
Он уже не владел ни собой, ни ситуацией. Течение уносило малолетнего дурака, а над головой все чаще смыкались желтые волны. Что до меня, я просто держал лодку прямо. Он смотрел ясно (близость смерти отрезвляет), глаза от ужаса округлились. Рот, нос булькали, пускали пену. Он уже барахтался, а не плыл, кончились силы. Плавать нужно уметь, соразмерять силы.
Он же был самонадеян, и пьян. Что одно и тоже.
Помоги! Помоги!
Кричал злоумышленник с мольбой, что есть мочи.
Я тебя отпущу! Клянусь! Клянусь! Никто пальцем не тронет!
И он бы спасся.
Стоило весло протянуть или два гребка в его сторону сделать. Вы бы как сделали на моем месте, спасли? Всегда смеюсь над такими спасителями, от уж она потребность слабой души. Об нее ноги вытирают, а она свысока благодетельствует норовит. Ну вытащил бы я из воды обезьяну. Отдышалась бы, отплевалась, отошла и.. Что дальше?
Плыть вместе с ним, к его свиньям?
А там что? Встретили, обнялись, побратались.. А если нет. Платить тройную цену за вложенные усилия и прожитый страх. Но всё-таки..
Тебя ждут дома.
Так внутренний голос сказал.
Твоя мать. Твоя сестра. Твоя жизнь. Твои снасти. Лодка твоя. Твоя душа. Твое тело. Твоя честь. Твой выбор.
Свой, он сделал. Ты, делай свой.
Я взглянул на измученное лицо, перекошенное страхом.
И сделал два решительных гребка прочь. А над головой сомкнулись желтые волны. На берегу бесновались его друзья, а я плыл себе дальше. Вечером мать запекла карпов со сметаной, у ног терся кот. Хорошо было. Но это был последний день моего детства. Никто с той поры за меня не решал. Я доверился жизни, и она стала доверять мне, с натяжкой.
Как каждому, кто вверенное бережет. Отвечая за него перед Небом.
Как я провел лето
Если ты не выносишь плохих новостей, для тебя не будет хороших.
Лето выдалось сложным. Противоречивые сообщения вздымали сердца до небес, повергая тут же в пучины отчаяния. Император извелся. Не находил отдохновения ни в дворцовых покоях, ни в тенистых садах. Щебет наложниц, шепот евнухов, пение птиц, суждения генералов проходили сторонним гулом, не в силах отвлечь ум от забот. Ничего не хотелось. Ай Цзун осунулся, постарел, сделался отстраненным. Его заставали замершим в одну точку, погруженным в переживания и себя. Доклады сын Неба принимал отвлеченно.
Словно находился где-то не здесь.
Смотрел сквозь сановников. С трудом выносил ежедневные ритуалы. И лишь Небу известно каких мучений ему стоило это. Манеры, учтивость, легкие разговоры ни о чём, приветливая улыбка, всё спало с лица. На приближенных смотрел старик. Чьи глаза под синевой глубоко запали, а руки колотила мелкая дрожь. Ваньян Шоусюй (родное имя) ронял вещи, не мог сосредоточиться на беседе, спешил сам и поторапливал собеседника
Угу, угу
Неизменно посматривая на северные ворота.
Откуда в Кайфын прибывали гонцы. В эти моменты Ай Цзун оживлялся, бросался к окну, дверям. Совладав с собой, возвращался к трону, принимая положение приличное Императору. Дожидался вестника замерев, затаив дыхание, чтобы из первых уст услышать подробности. Времена, когда Государю лгали по крупному и прямо, прошли. Теперь лгали искуснее, избегая излагать обстановку в целом. Заостряя внимание на мелких стычках, стойких крепостях, боях за селения, героизме отдельных воинов.
Под Фэнсян храбрец схватился с тремя монголами, используя чан-цюань (северный стиль длинного кулака). И одолел всех! Десяток смельчаков подожгли лодочную переправу, остановив три сотни врагов. Плененный вельможа не покорился монголам, умерев с именем Императора на устах. Такими историями жил сын Неба, такие рассказы полнили его дни. Покоя они не прибавляли. Но без них, он бы сошел с ума, не выдержав полудня.
Чтобы Император спал, лекари составляли снадобья.
Это накладывало дополнительную ответственность на них, на охрану. Следовало привлекать проверенных врачей, стражников. Зависящих лично. Чтобы его судьба была их (и их семей) собственной. Но и тогда сын Неба не мог ввериться полностью, выбирая между плохим и очень плохим. Сойти с ума от бессонницы или пить снадобья с возможностью не проснуться. Тридцать три только исполнилось, а у всех на глазах - дергался глаз.
Тогда как Двору требовалось внушать спокойствие. Из-за чего возникал образ старика Цзунхао, чьи присказки запомнились с детства.
Были и хорошие новости. Были.
Несвязанные с возрождением единоборств и героями Поднебесной. Вначале лета войска отбили Хэчжун, что послужило началом двухмесячной свалки. Цзиньцев было немного (10 тысяч) удержать всей крепости они не могли, но в старый город вцепились зубами. Монголы окружили Хэчжун насыпями, рыли подкопы как кроты, рвались внутрь. Били камнеметами, просматривали городское чрево с наблюдательной башни.
Китайцы не оставались в долгу.
Делали вылазки, резались на стенах, заливали подкопы кипящими нечистотами. Ни одного орудия не осталось под конец у монгол. Но и положение осажденных стало отчаянным. Командующие обороной принцы крови (из фамилии Ваньян) разделились. Бань-Цзы (Палка) Окэ, прозванный за самоличное битье чиновников палочкой для игры, прорвался к плотам. Уйдя по реке с тремя тысячами отчаянных. Его брат Цао-Хэ (Соломенный костер) Окэ, имевший привычку сжигать пленников на соломе, остался.
Десятки раз он сшибался с врагом в уличных схватках. Пока не попал в плен, где его умертвили. Выживший Бань-Цзы Окэ добрался до Кайфына, где евнухи (память о палке жила) выставили его перед Императором - трусом. Сравнить его и их.. Как-бы то ни было раздосадованный Ай Цзун принял решение, отчаянного родственника умертвили.
А ведь это было всего-лишь началом бед.
С середины лета начали поступать тревожные сообщения из Сунской Сычуани. Некие отряды кочевников прорвались через горы, хлынув на юг. Судя по всему заметного сопротивления им не оказывалось. Первые сведения походили на слухи, столько противоречий и преувеличений таили в себе. Но вскоре разведка стала подавать точные доклады. Составлял их холодный ум, из-за чего спина покрывалась холодным потом. Самое страшное - это были монголы.
Не просто монголы.
Целый корпус во главе с варварским принцем и заместителем - исковерканным генералом Субетэ. Самыми опасными противниками, которых только имела Империя. Разведчики не ели хлеб зря, характеристики вражеских военачальников в Кайфыне знали. В этом случае Цзинь сталкивалась с убийственной парой, воплощенной отвагой и осторожностью.
Всего варваров было 30-40 тысяч. Всего..
Но было нужно понимать положение Цзинь, чтобы увидеть сколь огромной была эта цифра. Одно соединение монгольских всадников (10 тысяч), прорвавшись через заградительные рубежи, всё государство ставило на голову. Никто за ним угонится. Ничем с ним не сладить. Как трехдневный дождь. Как прорыв запруды. Всё замочит, доберутся до всех. В одном месте разделятся, в другом сойдутся. Сожгут селения, перетопчут поля. Будут кружится вокруг войск, посланных на расправу. Обозы отобьют, сообщение перережут.
Превратят изначально косные, неповоротливые войска в голодную, оборванную, перепуганную массу. Которой чтобы умереть, нужно только время. И не нужно его много. За последние двадцать лет, сколько сотен тысяч так полегло. Монгол как ветер. Для него везде дом, где живут люди. А в Китае живут везде. В этот раз монголов не 10 тысяч, а в три или четыре раза больше.
Но как же их пропустили! Кого-бы наказать!
Он знал. Знал. Трижды, варваров отбрасывали войска Чен Хо Шана, пока слава последнего не стала беспокоить столичный сон. Мрачный головорез с ледяным взглядом. Слишком суров для Двора, слишком строг. Генерал внушал всем этим евнухам, тетушкам ужас. Сам Ай Цзун видел в нём призрак Хушаху. Тигр в людском теле, чудовище опаснейшее монголов. Пока не поздно его переподчинили генералу Хэда напрямую. Корпус Чен Хо Шана частично нанялся в гарнизонные войска, а в основном разбрелся по Поднебесной.
Доносили.. с той поры Генерал отстранился и замолчал.
А его голос не слышался на военных советах. Южнее хребта Циньлин появилась брешь, и в неё тут же проник противник.
Император знал кого винить, но не знал что делать.
Положение ухудшалось ежечасно. Губернатор Сунской Сычуани сбежал. Разведчики докладывали, что монголы на западе дошли до Цзялинцзян. Перешли эту реку, разгромив сунцев, чем обезопасили себе тылы и фланги. На южан больше надежды не было. Меж тем монголы подошли к Ханьшуй.
Последней реке, где можно было остановить варваров.
Военно-полевой обман
Дело не в том, что трусов не любят. А в том, что они не любят себя.
Первым делом, генералы попросили людей. Генералы всегда их просят. Много людей! Еще людей! Больше! Едят они их что-ли. Лучше бы ели. Хоть какая-то мера была.. Притом выглядели его военачальники не то чтобы растерянно. Но и особой решительности не наблюдалось. А действовать нужно было еще вчера. Вместо бодрости и ясных предложений, Военный Совет завязал вялый разговор об основах насущного. Будто не военачальники обсуждают дело, а четыре даоса беседуют о пяти направлениях Пути.
Делать то вы что собираетесь? Вы собираетесь делать что-то!
Не выдержал Ай Цзун. И лучше бы ему не слушать ответов.
Сонные, ленивые мухи. Едва не зевая, они затянули давнюю песнь, успевшую поднадоесть Поднебесной. Собрать урожай.. Набрать народу.. Очистить поля.. Закрыться в городах.. Ждать пока монголы устанут..
Они не устанут! Вы раньше подохнете!
Хотелось орать в сытые рожи.
Желающие поскорей покончить с неприятной беседой, вернувшись по домам глазеть на наложниц. Жирные боровы, собачья пища. Народ им понадобился опять. А четыреста тысяч рыл так и не тронули с места. Сотню лет дети без молока, старухи без хлеба. Страна не богатела, не жила, весь прибыток отдавая военным. Каждый человек на счету, все приписаны к месту. Ни судьбу выбрать, ни семью прокормить. Несколько поколений росло недокормышами, чтобы вот эти вот до отвала жрали.
А когда понадобилась отдача, они снова прячутся за народ.
Людей подавай. Нужны люди. Последний кусок у ребенка урвать. Последнего сына забрать у старухи.
Скоты. Скоты. Скоты.
Дыхание стало горячим.
Воздух из ноздрей ожег губу. Военачальники косились, тупили взоры. Лживые трусы, жалкие подлецы. Неудивительно, что им не светило солнце.
И всё же, Император пошел на уступки.
Людей повсеместно начали забирать. Поля снимали до срока, набивая городские и крепостные закрома провизией. Население бежало под защиту стен, в горы. Оставшиеся на земле предоставлялись собственной участи. Раньше (при Чингисхане) их бы перерезали, всех. Но..
Изменник-кидань (скверная собака!) был умен. А варварский царь как назло его слушало. В занятых татарами землях прекратились убийства и грабежи. В обмен на подати, ханьцы получали покровительство Великого Хана. Монгольские военачальники отвечали головой за преступления подчиненных.
Времена Чингисхана безвозвратно ушли.
Дошло до того! Что местным руководителям - даругачи, запрещалось насильно отправлять китайцев на строительные работы и рудники. А оседлые жители из монголов, тангутов и мусульман, облагались повинностями наряду с теми.
СУНЬ ЦЗЫ ЧЖЭНЬ
Когда императорский любимец Кумус-Буха в предложил переселить 10.000 дворов на добычу золота, серебра, посадку винограда и другие работы.
Его превосходительство (Елюй Чуцай) сказал его величеству (Угедэю):
Было повеление Тай-цзу, чтобы народ шань-хоу (ханьцы) как и наши люди, отдавал воинов и подати, и был полезен во всякое время. Лучше простить, а не убивать оставшийся народ Хэнани. Кроме того ими можно заполнить заброшенные земли шаньхоу.
Его величество сказал: Вы говорите правильно!
Слухи о монгольских послаблениях доходили до китайских крестьян.
Это сказывалось на настроениях. В конце-концов, что китайцу нужно от власти? Чтобы отстала от него наконец! Наборы в войска пошли напряженно. Вербовщиков встречали неприветливо. Всюду шевелилось тихое сопротивление и глухой ропот. Ничего не осталось от воодушевления прошлых лет. Люди прятались. Шли из под палки. Распоряжения выполняли плохо. Пользовались малейшей лазейкой, чтобы сбежать.
Военачальники понимали настроения новых войск.
На фронтовом совете, голоса разделились. Главнокомандующий Ваньян Хэда выслушивал подчиненных, основной вопрос стоял так
ГАН МУ
Отрезать ли Ханьшуй и дать сражение. Или допустить неприятеля переправиться через реку, и потом вступить в сражение с ним?
Первые голоса поддержали битву.
За высказались генералы Ада-Мао и Чжан-Хой. Предположившие что разбить врага на переправе очевидно проще, чем воевать с ним на открытой земле. Это соответствовало распоряжениям Императора. Приказавшего вывести войска из Тунгуани, разместив их в округах по реке. Но затем слово взял Ира Пуа - Первый Заместитель:
Даже если бы они (монголы) находились в песчаных степях, надлежало бы вызывать их сюда. Не тем ли более, когда они пришли сами?
Пуа всегда придерживался войны от обороны.
Как и Хэда (в целом), предпочитая воевать на своей земле. Отношения у них сложились давние. Слова одного озвучивали мысли другого, и Толую дали беспрепятственно переправиться через реку. Сражение состоялось возле горы Юйшань. Под горой разместили пехоту, конницу сзади. Включая лучшие (латные) части из природных чжурчженей. Монгольский принц не пошел напролом, разделив корпус на три тумена.
Два устремились на войска Хэда, старавшегося оттянуть битву. Один обошел Юйшань с запада. Одолел естественные укрепления и ударил в тылу по коннице Пуа. Чжурчженей осыпали стрелами, лишили маневра. Спас генерал Фуча Дин Чжоу, отбросивший монгольские части. Обход не удался. И на главном направлении, конница кочевников не смогла опрокинуть пехоту. Трижды сходясь с китайцами в ближнем бою. Те выставляли длинные копья, а за спиной у них возвышалась Юйшань.
Это было поражение.
Дождавшись тумана, войска Толуя начали отступление, отойдя на 30 тыс. ли (около 15 км) к реке. А чжурчженьские генералы вновь собрали Военный Совет. В этот раз Главнокомандующий Хэда высказывался за активные действия, предложив ударить по утомившемуся противнику, лишенному пищи.
Генерал Пуа по прежнему осторожничал:
Дорога чрез Ханьшуй пресечена. Желтая река не встала. Они слишком далеко зашли и куда теперь денутся? Незачем спешить.
Хэда прислушался к Заместителю.
И допустил ужасную, стратегическую ошибку. Сравнимую с отказом Ганнибала брать Рим после Канн. Робостью Бонапарта ввести в бой старую гвардию при Бородино. И колебаниями младшего Мольтке, что не решился реализовать План Шлиффена без подстраховки на востоке. Хотя именно в отсутствии подстраховки и заключался План. Поджилки затряслись, всё пошло прахом.
Меж тем, положение Толуя и Субедэя было отчаянным.
Монголы ушли в лес, где стояли четверо суток, не сходя с коней. Лишенные заводных табунов и маневра. Спали верхом, верхом принимали пищу, не в силах ни ударить, ни отступить. Впереди леса китайские войска, позади пойма Ханьшуй с заболоченными оврагами. Капкан захлопнулся. Оставалось довершить дело. Зажечь лес, забросав монголов смолой и горящей паклей. Просто запереть, оставив между голодом и трясиной.
Китайские военачальники судили иначе.
Ваньян Хэда приказал отходить на Динчжоу, ближе к еде. Полагаясь, что остальное зима доделает. Попутно, о победе доложили в Кайфын, вызвав всеобщий восторг в столице. Радость была неописуемой, народ ликовал, Император светился от счастья. Вельможи не сдерживали чувства:
Немыслимо! Бесподобно!
Восклицал Ло Си, Старший Министр
Без нынешней победы, бедствия народа были бы невыразимы.
Приводит его ЦЗИНЬ ШИ
А ситуация меж тем начала разворачиваться.
Войска Хэда и Пуа пошли к зимним квартирам.
Монголы тут же этим воспользовались, выскочив из леса как загнанный волк. Почти не веря свалившемуся счастью. Субедэй уже имевший радость побывать в лесной западне у булгар, подумывал что на этот раз не выберется. И как же выручила глупость цзиньцев! Кочевники выбрались наружу и набросились на отходящие войска. Возобновившееся сражение стало громом.
Солдаты расслабились, разошлись.
Их требовалось собирать гонгом. Все перепугались, ускорив шаг. Всё перепуталось. Войска спешили достичь Динчжоу и спасительных стен. В завязавшейся суматохе про обоз никто не подумал. Сотня монголов отбила его немедленно, лишив генералов вооружения и большей части зимних припасов.
Черед крестьян наступил позже.
После победы, мобилизованные также начали разбредаться. Оставляли укрепления и валы, нарытые всюду. Их настигали летучие сотни. Брали в плен, сбивали в гурты, гнали. Сбрасывали в ручьи и овраги, прокладывали телами мосты. Монгольская армия вышла на оперативный простор и растеклась по дорогам. Оборона Империи Цзинь развалилась. Так бездействие из-за воображаемых страхов, сделало грядущее гораздо страшней.
Окаянные дни наступали.
Хороший мальчик
Хуже всего в нашем деле, что благодарить приходится худших. Кто вообще не делал ничего. Или мешал во всём, всем.
Мы рычим на умных, и лижем сапоги дуракам.
Да Юань, устам которого принадлежат слова выше, мой заместитель по денежным делам. Человек сложный, с вывернутым нутром, привыкший всю жизнь таиться. У него грустные глаза, собачий нюх на деньги, и невероятные способности к преумножению оных.
Без податного грабежа и сдирания шкур с подчиненных.
Грабитель всегда дурак. А грабитель во власти - дурак трижды, отнимающий у людей, у себя, и у будущего.
Повторяет Да Юань часто.
Я обычно не мешаю ему говорить, коль уж он увидел во мне доверительную душу. Хотя (повторяю!) никому нельзя доверяться. С Да Юань меня сблизило отвлеченно насмешливое отношение к окружающему. Как водится у людей наблюдательных, наши беседы за чаем больше напоминали игру. Где прислушиваются к невысказанному и говорят молча.
В Цзинь Да Юань служил незаметным чиновником уездной палаты управы финансов. Бочком, да с деньгами! И хотя в то время, его способности не могли быть в полной мере раскрыты. Подозреваю, первые богатства добыл уже тогда сколотил. Да не о них речь, а о благодарности. Хотя.. мы привыкли к государственному насилию, и о чем речь, так сразу не скажешь.
И вроде не о том, и всё о нём же.
В детстве меня ужасно донимал один парень, - продолжал Да Юань. - Звали его Аобин, сын дракона. Демон во плоти. Исходящую черноту кожей чуешь. Подобные люди встречаются повсеместно. Каждое поколение помнит какого-то своего.. негодяя. Нашего и взрослые побаивались. Взрослые побаиваются всего.
В детстве он пакостил.
Слонялся не занятый, кривой, злобный. Мучил животных, поджигал стога. Другим ребятам от него доставалось. Постарше сколотил шайку, да те же забавы остались с ним. Подчинить, растоптать, унизить. Перед ним заискивали, виляли хвостами. Такой гнетущей силой веяло, демонской. Колени сами подгибались, голос дрожал. Не помню, чтобы человек ему бросил вызов.
А больше всего доставалось холуям, он просто их собой пачкал.
Я как мог избегал их компании. Прислушивался, присматривался, нырял в закоулки, пути обходные искал. Лишь бы на глаза не попасться. Аобин этот. При друзьях человека унижал, при девушках. Отнимал вещи, заставлял делать недостойное, мог собаку обидеть чужую. Чтобы хозяин запомнил её глаза, а она его беспомощность. Такая вот гадина у нас проживала.
Точно не знаю, говорят..
В общем, был один мальчик. Что не подчинился подонку. Сумел! Он на лодке рыбачил, Аобин приказал пристать к берегу. И голос не подействовал. Вроде бы пустяк, да мир рушится. Где один, там и все. Негодяи это хорошо понимают, чуют гнилым нутром. Непокорность требовалось показательно растоптать.
Он бросился в реку, и подох там.
Так рассказывают, - отхлебнул Да Юань, улыбнувшись. - А может сами утопили его. Или утонул пьяным. Подобные редко до 30-ти доживают. Редкая дрянь из таких. Так внезапно всё произошло, так радостно. Жизнь изменилась, люди вздохнули, воздух чище стал. Крылья выросли. Просыпался и понимал, что можно спокойно из дома выходить, дела делать. Не опасаясь, что опаскудят их и тебя. Мы все время благодарим не тех, оплакиваем негодяев, улыбаемся наглецам. А вот того бы человека встретить, и в ноги ему поклониться, за всё.
Я (Янь Ши) лишь возвел очи к Небу и отхлебнул
Хороший мальчик.
Мы рассмеялись и продолжили разговор.
Интересная штука жизнь. Чем больше погружаешься в чужие тайны, тем чаще свои всплывают. И переменчиво всё внезапно.
Темень такая, будто ночь навсегда, а рассвет при двери.
Подписывайтесь на канал! ТЕЛЕГРАММ, ТЕЛЕТАЙП, ПИКАБУ Продолжение следует..
Поддержать проект:
Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)
Яндекс деньги 410011870193415
Карта 2202 2036 5104 0489
BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w
ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc
LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU
DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC
ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u