Нина поняла, что пора считать, когда в аптеке не хватило восемнадцати рублей. Не тысяч. Рублей. Она стояла у кассы с упаковкой парацетамола для дочки, рылась в кармане куртки и чувствовала, как за спиной вздыхает очередь.
Фармацевт смотрела терпеливо. Глаза у неё были усталые, ненакрашенные, и Нине почему-то стало стыдно именно перед этими глазами. Не перед мужем. Не перед свекровью. Перед незнакомой женщиной в белом халате, которая ждала восемнадцать рублей.
Нина нашла монетку в подкладке. Десятку. Потом ещё пятёрку в заднем кармане джинсов. Трёх рублей не хватало, и мужчина за ней молча протянул горсть мелочи.
Она вышла на улицу с пакетом, села на лавку у аптеки и набрала мужа.
— Лёш, у меня на карте сколько?
— А что случилось?
— Сколько?
Он помолчал. Потом сказал, что посмотрит. Потом перезвонил через двадцать минут, когда Нина уже ехала в маршрутке.
— Четыреста двенадцать рублей.
Маршрутка качнулась на повороте. Нина прижала телефон плечом к уху, потому что в одной руке был пакет, а другой она держалась за поручень.
— До зарплаты девять дней, Лёш.
— Ну перехватим где-нибудь.
Она хотела спросить: где? У кого? Но маршрутка остановилась, и ей нужно было выходить.
***
Историю эту, если честно, я долго не решалась рассказать. Нина моя двоюродная сестра, и она просила не называть город. Я не назову. Скажу только, что город маленький, работа там одна на всех, а родня у Лёши большая и голосистая.
Нина вышла за Лёшу в двадцать четыре. Он ей нравился. Спокойный, руки из нужного места, не пил, не орал. Работал на заводе, потом ушёл в частную контору, потом вернулся на завод. Зарплата средняя, но стабильная. Нина устроилась бухгалтером в управляющую компанию. Тоже не бог весть что, но вдвоём тянули нормально.
Дочка Полина родилась через два года. Квартиру снимали. Потом свекровь, Галина Фёдоровна, предложила переехать к ней: мол, одной тяжело, дом большой, зачем деньги на съём тратить. Нина согласилась. Лёша обрадовался. Полине тогда было полтора года, и лишние руки казались подарком.
Первый год прошёл нормально. Ну, почти. Галина Фёдоровна имела привычку заходить в их комнату без стука, но Нина списывала это на возраст и одиночество. Свекровь жила одна после смерти мужа. Лёша был её единственным сыном. Точнее, не единственным. Была ещё Света, золовка. Младше Лёши на четыре года, жила в соседнем городе, работала продавцом, то в одном месте, то в другом. И был ещё Женя, младший брат. Шурин. Двадцать шесть лет, без постоянной работы, с кредитом на машину, которую он разбил через три месяца после покупки.
Так вот, про деньги.
***
Нина начала вести тетрадку не сразу. Она вообще не собиралась ничего записывать. Просто однажды, на втором году жизни в свекровином доме, она открыла приложение банка и не поняла, куда делись деньги.
Не крупная сумма. Просто зарплата пришла пятого, а одиннадцатого на карте осталось что-то смешное. Она пролистала операции. Аптека. Аптека. Продуктовый. Аптека. Перевод Свете. Перевод Жене. Продуктовый. Коммуналка.
Перерыв. Снова аптека.
Нина закрыла приложение, потом открыла снова. Посмотрела переводы. Свете она отправила три тысячи. Лёша попросил, сказал, что сестре на лекарства ребёнку. Женя попросил пять, на запчасти. Лёша сам не переводил, потому что у него с телефона «не получалось» отправлять. Нина переводила со своей карты.
А лекарства для Галины Фёдоровны покупала тоже Нина, потому что свекровь ходила плохо, аптека далеко, а Нина всё равно мимо проезжала с работы. Давление, суставы, витамины какие-то. Не то чтобы дорого, но каждую неделю по чуть-чуть, по чуть-чуть, по чуть-чуть.
Чуть-чуть за месяц складывалось в приличную сумму.
Тетрадку она завела обычную, в клетку, с зелёной обложкой. На первой странице написала месяц и год. Разделила страницу на две колонки. Слева что потратила на свою семью. Справа что ушло на родню мужа.
Правая колонка заполнялась быстрее.
***
Я спросила у Нины потом, зачем она начала записывать. Думала, она скажет: хотела разобраться. Или: хотела доказать Лёше. Но она сказала другое.
— Я хотела убедиться, что я не сумасшедшая.
Потому что каждый раз, когда она говорила Лёше, что денег не хватает, он отвечал одинаково. Спокойно, без крика, без скандала. Просто говорил: ну мы же справляемся. Мы же живём. Мам помогаем, потому что кто ещё. Светке помогаем, потому что она одна с ребёнком. Женьке помогаем, потому что он встанет на ноги и отдаст.
Женька не вставал. И не отдавал.
Но Лёша говорил это так уверенно и так спокойно, что Нина начинала сомневаться. Может, правда, нормально? Может, так и надо? Может, она просто жадная?
Тетрадка должна была ответить.
***
Первый месяц записей показал вот что.
На себя, Лёшу и Полину ушло двадцать две тысячи. Еда, подгузники, садик, маршрутка, телефон.
На Галину Фёдоровну: лекарства, четыре тысячи шестьсот. Продукты для неё отдельно, потому что ей нужен был особый творог и кефир, ещё полторы тысячи. Коммуналка за дом, в котором они жили, но который принадлежал свекрови: Нина платила половину, Лёша должен был вторую, но часто забывал, и Нина доплачивала. Итого за коммуналку вышло около шести тысяч.
Свете перевели три тысячи. Жене пять.
Нина сложила правую колонку. Получилось чуть больше двадцати тысяч.
Она посмотрела на эту цифру. Перечитала. Потом закрыла тетрадку и убрала в ящик с полотенцами, туда, где свекровь точно не полезет.
Двадцать тысяч на чужих людей. Ну, не чужих. Родных. Но не её родных.
Хотя нет. Она поправила себя. Это родня мужа. Её семья. Так ведь?
***
Второй месяц получился дороже, потому что у Галины Фёдоровны заболел зуб. Стоматология, частная, потому что в бесплатную свекровь идти отказалась. Одиннадцать тысяч. Лёша сказал: мам же не может с больным зубом ходить. Нина согласилась. Перевела.
Света попросила на зимнюю куртку сыну. Две тысячи пятьсот. Нина перевела.
Женя позвонил вечером, голос виноватый, бубнящий. Ему нужно было заплатить кредит, иначе просрочка. Семь тысяч. Лёша сидел рядом, смотрел в телефон, потом поднял глаза и сказал тихо: помоги, а? Он же брат.
Нина открыла приложение. У неё на карте было девятнадцать тысяч до конца месяца. Она перевела семь.
На себе и Полине она экономила так. Колготки дочке покупала в «Фикс Прайсе». Себе не покупала ничего третий месяц. Обедала на работе бутербродами: хлеб, масло, иногда сыр. Сыр стоил двести восемьдесят рублей, и она резала его тонко, почти прозрачно, чтобы хватило на неделю.
Кстати, про сыр. Свекровь любила «Ламбер». Четыреста с лишним за упаковку. Нина покупала ей, не себе.
***
Третий месяц. Четвёртый. Пятый.
Тетрадка заполнялась ровно, аккуратным бухгалтерским почерком. Нина ведь была бухгалтером, цифры для неё были не абстракцией. Она видела, как они складываются. Видела итоги. Видела разницу.
К шестому месяцу правая колонка обогнала левую в полтора раза.
Она тратила на родню мужа больше, чем на собственную дочь.
Эта мысль пришла ей в голову в маршрутке, и Нина так резко дёрнула головой, что женщина рядом спросила: вам плохо? Нина сказала: нет, нормально. Вышла на своей остановке, забрала Полину из сада. Дочка показала рисунок: дом, солнце, мама. Папы на рисунке не было, но Нина решила не думать об этом сейчас.
Дома пахло варёной картошкой. Галина Фёдоровна сидела у телевизора, смотрела шоу, где люди выясняют, кто чей отец. Нина поставила Полине тарелку, налила себе чай. Чай был просто кипяток с пакетиком, потому что нормальный чай кончился, а до зарплаты четыре дня.
Свекровь выглянула из комнаты.
— Нин, ты зайди в аптеку завтра. Мне мазь нужна, для колена. И витамины закончились.
— Хорошо, Галина Фёдоровна.
— И творог купи, обычный я не могу есть. Бери тот, в синей пачке.
Нина кивнула. Полина ела картошку пальцами, Нина машинально убрала её руку и дала вилку.
— Мам, вилка колется.
— Она не колется. Она вилка.
Галина Фёдоровна вернулась к телевизору. По экрану шли титры.
***
К концу первого года Нина подвела итог.
Она потратила на родню мужа двести тридцать одну тысячу рублей. Это без учёта продуктов, которые она покупала на всех. Только целевые расходы: лекарства, переводы, коммуналка сверх своей доли, стоматология, одежда для Светиного сына, кредит Жени, обувь свекрови, ремонт крана в доме свекрови, замена стекла в двери свекрови, батарейки для пульта свекрови. Мелочи. Десятки мелочей, которые по отдельности выглядели как ничего, а вместе сложились в её годовую зарплату.
Её. Годовую. Зарплату.
Нина закрыла тетрадку. Руки были холодные, хотя на кухне работал обогреватель. Она поставила чайник, но не стала дожидаться, пока он закипит. Просто стояла у окна. За окном был двор, качели, которые скрипели даже зимой, и фонарь с треснутым плафоном.
Лёша пришёл с работы. Снял ботинки, поставил у двери ровно, пятки к стене. Он всегда так ставил. Нину это раньше умиляло. Теперь она смотрела на эти ботинки и думала: двести тридцать одна тысяча.
— Лёш.
— М?
— Нам надо поговорить.
Он достал из холодильника кастрюлю с супом, поставил на плиту.
— О чём?
— О деньгах.
Он не повернулся. Просто включил конфорку и сказал:
— Опять?
***
Слово «опять» Нина потом вспоминала много раз. Оно было таким привычным, таким бытовым, что почти не царапало. Как обои в коридоре, которые отклеились в углу и уже месяц висели, и все привыкли.
Опять.
Будто она каждый день ныла про деньги. Будто это была её навязчивая идея, а не реальная цифра в зелёной тетрадке.
Она не стала доставать тетрадку. Не в тот вечер. Она просто сказала:
— Мы отдаём твоим родственникам больше, чем тратим на Полину.
Лёша помешал суп. Ложка стукнула о край кастрюли.
— Это ты так считаешь.
— Я бухгалтер, Лёш. Я именно так и считаю.
Он сел за стол. Тарелка с супом стояла перед ним, пар поднимался ровными кольцами.
— Мам больная. Светка одна. Женька на ноги встаёт.
— Женька не встаёт. Женька лежит. И мы за это платим.
Лёша посмотрел на неё. Не зло. Устало.
— Нин, ну что ты хочешь? Чтоб я матери сказал: извини, не буду тебе лекарства покупать? Чтоб сестре сказал: одевай ребёнка в рваное?
— Я хочу, чтоб ты покупал. Ты. Не я.
Он отодвинул тарелку.
— У нас же общий бюджет.
— У нас нет общего бюджета, Лёша. У нас есть мой бюджет, из которого ты кормишь свою родню.
Он встал. Суп остался на столе. Ушёл в комнату. Дверь закрыл не плотно, и Нина слышала, как он включил телефон. Щёлкнул экран. Тишина.
Нина вылила его суп обратно в кастрюлю. Помыла тарелку. Убрала ложку.
Из комнаты свекрови доносился телевизор. Там кто-то кому-то кричал: ты мне не семья!
Ирония была такая жирная, что Нина почти улыбнулась.
***
Второй год ничего не изменил. Вернее, изменил кое-что: Нина перестала спорить вслух. Она просто продолжала записывать.
Света позвонила в феврале. Ей нужно было на курсы, переучиться на мастера маникюра. Двенадцать тысяч. Лёша попросил помочь. Нина перевела.
В марте у Галины Фёдоровны сломалась стиральная машина. Восемнадцать тысяч за новую. Лёша предложил взять попроще, но свекровь сказала, что ей врач запретил нагибаться, поэтому нужна с верхней загрузкой. Верхняя загрузка стоила дороже. Нина доплатила разницу.
В апреле Женя пропал на две недели, не отвечал на звонки. Потом объявился и сказал, что попал в историю. Какую именно, не объяснил. Попросил десять тысяч. Лёша перевёл со своей карты, но карту пополнил с Нининой, потому что у него «не было до зарплаты».
Нина записала. Десять тысяч. Графа «Женя».
В мае Полине исполнилось четыре года. Нина хотела купить ей велосипед. Самый дешёвый стоил три восемьсот. Нина отложила деньги, спрятала в конверт, положила конверт в тетрадку. Через неделю конверт был на месте, но пустой. Лёша взял, потому что маме нужно было заплатить за анализы, а он не успел дойти до банкомата.
— Я верну, Нин.
Он не вернул. Полина получила на день рождения не велосипед, а раскраску и набор фломастеров. Фломастеры были хорошие, двадцать четыре цвета. Полина радовалась. Нина смотрела, как дочка рисует маму, дом, солнце. Папы на рисунке снова не было. Зато появилась бабушка. Большая, с палкой.
Нина убрала рисунок в тетрадку, между мартом и апрелем.
***
Она не жаловалась подругам. У неё, если честно, подруг к тому времени почти не осталось. Были коллеги по работе, но с ними она не про это. Была я, но мы общались редко, раз в два месяца по телефону, и Нина всегда говорила: нормально. Всё нормально.
Я верила. Вот что обидно.
Потом я приехала к ней летом, на два дня, по дороге в отпуск. И увидела.
Нина похудела. Не модно похудела, а бедно. Скулы торчали, запястья были как у подростка. Одета в одно и то же: джинсы, которые она носила ещё до свадьбы, и футболку с логотипом какой-то акции. На ногах тапки с дыркой у большого пальца.
А свекровь сидела в новом халате. Красивом, с цветами. И пила чай из новой кружки.
Нина накрыла стол. Колбаса, хлеб, огурцы с огорода. Масло. Чай. Для меня она купила торт. Маленький, за триста рублей, но купила.
Когда мы остались одни на кухне, я спросила:
— Нин, ты как?
— Нормально.
— Нин.
Она посмотрела на меня. Потом встала, вытащила из шкафа тетрадку в зелёной обложке и положила передо мной.
— Почитай.
Я читала минут сорок. Нина сидела напротив и молча пила пустой кипяток.
Цифры были аккуратные, бухгалтерские. Ровные столбики. Дата, назначение, сумма. Правая колонка на каждой странице была длиннее левой.
Я листала страницы и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и тяжёлое, как перед скандалом. Только скандала не было. Были цифры.
— Нин, тут за два года...
— Четыреста девяносто восемь тысяч.
Она сказала это ровно, без выражения. Как будто зачитывала отчёт на планёрке.
— Почти пятьсот тысяч, — повторила я, потому что не могла поверить.
— Без учёта продуктов, которые я покупаю на всех. Только целевые.
Я закрыла тетрадку.
— А Лёша знает?
— Лёша знает, что денег не хватает. Он не знает цифру.
— Почему?
— Потому что он скажет «опять».
Мы помолчали. За стеной Галина Фёдоровна что-то говорила Полине. Полина смеялась. Нормальный, живой, детский смех.
Нина посмотрела на стену, за которой смеялась её дочь.
— Я не жадная, — сказала она тихо. — Я правда не жадная. Просто у Полины нет велосипеда. А у Жени есть новые кроссовки. И я за них заплатила.
***
Я уехала через два дня. Думала об этом всю дорогу. И не знала, что сказать. Потому что сказать «уходи» легко, когда у тебя есть куда уходить. А у Нины была съёмная квартира в прошлом и свекровин дом в настоящем.
Мы созвонились через месяц. Нина сказала, что ничего не изменилось. Я спросила: ты показала тетрадку Лёше? Она сказала: нет. Я спросила: почему? Она сказала: боюсь.
Не его. Не скандала. Боюсь, что он посмотрит и скажет: ну и что? Вот этого, сказала Нина, я боюсь больше всего. Что для него это будет «ну и что».
***
Третий год записей отличался от первых двух. Не цифрами. Цифры были примерно такие же. Отличался Нининым почерком.
В первый год она писала ровно, аккуратно. Линейкой подчёркивала итоги. Во второй год линейка пропала, но буквы были ещё разборчивые. В третий год почерк поплыл. Не то чтобы нечитаемый, но видно было, что рука не та. Буквы стали мельче, будто Нина пыталась уместить больше на странице. Или будто ей было стыдно, что записей так много.
Осенью третьего года случилось вот что.
Света позвонила и сказала, что хочет переехать. Ей надоел её город, работы нет, маникюрные курсы не пригодились, арендатор поднял цену. Она хочет пожить у мамы. С сыном.
Галина Фёдоровна обрадовалась. Лёша сказал: ну наконец-то семья вместе.
Нина сидела за столом и чистила картошку. Нож соскользнул, и она порезала палец. Не сильно, но кровь капнула на картофелину, и Нина почему-то смотрела на эту каплю несколько секунд, прежде чем полезла за пластырем.
Света переехала через две недели. С сыном Кириллом, которому было шесть, и с тремя сумками. Одна из сумок была с обувью. У Светы было восемь пар обуви. Нина посчитала машинально, потому что сумка порвалась в коридоре, и обувь рассыпалась по полу.
Восемь пар. У Нины было три. Зимние сапоги, кроссовки и тапки с дыркой.
Света заняла вторую комнату. Кирилл подружился с Полиной, и это было хорошо. Дети играли вместе, и Полина перестала рисовать маму одну. Теперь на рисунках появился мальчик.
Плохо было другое. Света ела из общего холодильника, но не покупала продукты. Света стирала свои вещи в новой стиральной машине, за которую заплатила Нина, но порошок не покупала. Света пользовалась шампунем Нины, потому что «свой забыла в переезде».
Через месяц Нина поняла, что тратит ещё больше.
Она открыла тетрадку и записала: «Октябрь. Света. Проживание. Продукты.» Сумму она не могла вычислить точно, потому что Света ела понемногу, но каждый день. Нина прикинула. Получилось около семи тысяч в месяц дополнительно.
Тетрадка зелёная заканчивалась. Нина купила вторую, такую же, в клетку, только обложка была синяя.
***
Разговор случился не так, как Нина планировала. Она вообще не планировала. Она собиралась дотерпеть до Нового года, потом сесть с Лёшей и спокойно поговорить. Показать тетрадки. Обе. Дать ему время. Выслушать.
Но в ноябре Женя позвонил снова. Ему нужно было двадцать тысяч. На этот раз причина была конкретная: он задолжал кому-то, и ему угрожали. Лёша побледнел, ходил по кухне, курил у окна, хотя бросил два года назад.
— Нин, надо помочь.
— Двадцать тысяч, Лёш.
— Я знаю.
— У нас нет двадцати тысяч.
— А если занять?
— У кого?
— Ну... ты же можешь на работе?
Нина стояла у раковины. В руках была тарелка. Она держала её так крепко, что побелели костяшки пальцев. Потом аккуратно поставила тарелку на сушилку. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было старое, с дыркой, которая появилась ещё летом.
— Лёша, сядь.
Он сел.
— Подожди.
Она вышла. Вернулась с двумя тетрадками. Зелёной и синей. Положила на стол.
— Что это?
— Три года.
Он открыл зелёную тетрадку. Полистал. Лицо у него не изменилось, и Нина подумала: вот сейчас скажет «ну и что». Вот сейчас.
Но он молчал. Листал. Останавливался на некоторых страницах. Нина видела, как он задержался на мае, на той странице, где был записан конверт с деньгами на велосипед.
Между мартом и апрелем выпал Полинин рисунок. Лёша поднял его. Мама, дом, солнце. Бабушка с палкой. Папы нет.
Он долго смотрел на рисунок.
— Это Полина?
— Да.
— А почему я...
Он не договорил. Положил рисунок на стол. Открыл синюю тетрадку. Там было меньше записей, но суммы были крупнее.
Нина не садилась. Стояла у плиты, прислонившись к краю. Чайник за её спиной начал закипать, и она машинально его выключила, хотя никто не просил чаю.
Лёша дошёл до последней записи. Закрыл тетрадку. Потёр глаза.
— Семьсот сорок две тысячи?
— Семьсот сорок две тысячи четыреста.
Он посмотрел на неё. И Нина увидела то, чего не ожидала. Не раздражение. Не «ну и что». Не «опять». Она увидела стыд.
Такой тихий, некрасивый стыд. Без слов. Лёша сидел за столом, перед ним лежали две тетрадки и детский рисунок, а за стеной его мать смотрела телевизор, его сестра красила ногти, и где-то в другом городе его брат ждал двадцать тысяч.
— Я не знал, что столько, — сказал он.
— Теперь знаешь.
***
Он молчал весь вечер. Нина уложила Полину, проверила уроки Кирилла, потому что Света ушла к подруге, и вымыла посуду. Лёша сидел на кухне. Тетрадки лежали перед ним, и он, кажется, листал их снова.
Когда Нина вернулась на кухню, он сказал:
— Я не буду звонить Женьке.
— Лёш...
— Нет. Не буду. Пусть сам разбирается.
Она села напротив. У неё в голове крутилось много слов, но ни одно не казалось правильным. Она хотела сказать: мне не жалко помогать твоей маме. Мне жалко, что у Полины нет велосипеда. Мне жалко, что я ем бутерброды на обед. Мне жалко, что у меня тапки с дыркой, а у твоей сестры восемь пар обуви.
Но она не сказала ничего из этого. Сказала другое.
— Мне нужно, чтобы ты увидел это. Не цифры. Меня. Я тут тоже живу.
Лёша потянулся к её руке. Пальцы у него были тёплые и чуть шершавые, как всегда. Нина не убрала руку, но и не сжала в ответ.
***
Дальше не было красивой сцены примирения. Не было момента, когда Лёша встал и объявил родне: всё, хватит. Так в жизни не бывает. Особенно когда ты живёшь в доме своей матери.
Но кое-что изменилось.
Женьке Лёша не позвонил. Женька позвонил сам, через три дня, и Лёша сказал ему вслух, при Нине: денег нет. Женька начал что-то говорить, и Лёша положил трубку. Руки у него дрожали, но он это сделал.
Свете Лёша сказал, что нужно скидываться на продукты. Света обиделась, ходила два дня молча, потом купила пакет гречки и бутылку масла. Поставила на стол демонстративно. Нина убрала в шкаф и ничего не сказала.
Галине Фёдоровне Лёша сказал, что лекарства они будут покупать пополам: половину Нина, половину он сам, из своей зарплаты. Свекровь посмотрела на него как на предателя. Потом посмотрела на Нину и поджала губы.
— Это она тебя научила?
— Мам.
— Что «мам»? Я вас кормила, я вам дом дала, а теперь таблетку от давления жалко?
— Не жалко. Просто я буду платить свою часть.
Галина Фёдоровна ушла в комнату. Хлопнула дверью. Телевизор стал громче.
Нина мыла посуду. Из комнаты свекрови доносился голос ведущей ток-шоу. Какая-то женщина кричала, что отдала двадцать лет и ничего не получила.
Нина закрыла кран. Вода перестала шуметь, и крик из телевизора стал отчётливее.
Она вытерла руки тем же старым полотенцем. Потом посмотрела на него. Дырка стала больше. Палец пролезал насквозь.
Нина бросила полотенце в мусорку.
***
Я позвонила ей в декабре. Спросила: как дела.
Она сказала: по-разному. Лёша старается, но иногда срывается. Вчера перевёл матери три тысячи без предупреждения. Нина увидела в выписке и промолчала. Потом подошла и сказала: запиши. Он записал. На салфетке, потому что тетрадку искать не стал. Но записал.
Света по-прежнему жила у свекрови. Но начала сама покупать продукты. Не каждый раз, не на равную сумму, но хотя бы молоко и хлеб.
Женька не звонил два месяца. Потом позвонил и попросил три тысячи. Лёша сказал: нет. Женька повесил трубку. Перезвонил через час и попросил хотя бы тысячу. Лёша сказал: нет. Нина стояла рядом и слышала, как в трубке Женькин голос стал тоньше, обиженнее, младше. Как будто ему снова было пятнадцать.
Лёша положил трубку и сел. Руки положил на колени.
— Тяжело.
— Я знаю.
Они сидели на кухне. Полина спала. Свекровь спала. Света спала. Было тихо, только холодильник гудел.
Нина достала из кармана телефон. Открыла приложение банка. Показала Лёше.
— Девять тысяч двести до зарплаты. И хватит до двадцать восьмого. Первый раз за три года хватит.
Он посмотрел на экран. Потом на неё.
— Нин.
— Что?
— Давай купим Полине велосипед. На Новый год.
— Зимой велосипед?
— Ну и что. Пусть стоит. До весны.
Нина закрыла приложение. Экран погас. На тёмном экране она увидела своё отражение: худое лицо, собранные в хвост волосы, тёмные круги.
— Давай, — сказала она.
***
Велосипед они купили двадцать третьего декабря. Розовый, с корзинкой. Четыре тысячи девятьсот. Лёша заплатил со своей карты. Нина проверила потом, чтобы убедиться. Да, со своей.
Полина увидела велосипед утром, тридцать первого. Стояла в пижаме, босиком на холодном полу и молчала. Потом подошла, потрогала руль и сказала:
— Он настоящий?
— Настоящий.
— А можно на нём прямо сейчас?
— На улице снег, Полин.
— Ну и что.
Лёша засмеялся. Нина тоже. Свекровь вышла из своей комнаты, посмотрела на велосипед, на Полину, на Нину. Ничего не сказала. Ушла обратно. Через минуту из её комнаты донёсся звук телевизора.
Полина каталась по коридору. Велосипед стукался о стены, колёса оставляли чёрные полоски на линолеуме. Нина смотрела на эти полоски и не вытирала.
***
Тетрадки Нина не выбросила. Зелёную и синюю. Убрала их в коробку из-под обуви и поставила на антресоль. Не как доказательство и не как оружие. Скорее как напоминание. Себе.
Мне она сказала об этом уже в январе, когда я снова позвонила.
— Я три года молчала. Три года записывала и молчала. Знаешь, что самое странное? Мне казалось, что если я скажу вслух, то окажусь плохой. Жадной. Не семейной. Что нормальная жена помогает родне мужа и не считает.
Она помолчала.
— А потом я поняла. Считать и значит заботиться. О себе. О Полине. О нас.
Я хотела сказать что-нибудь умное. Про границы, про ресурс, про то, что женщина не обязана. Но Нина перебила.
— Знаешь, что Полина нарисовала на днях?
— Что?
— Маму, папу и велосипед. Все вместе. Первый раз папу нарисовала.
Связь зашуршала. Нина чем-то гремела на кухне, кажется, доставала посуду.
— Лёша вчера принёс мне полотенце. Новое. Сам купил. Просто пришёл с работы и положил на стиральную машину. Белое, мягкое, без дырок.
Она засмеялась. Негромко, почти в себя.
— Полотенце, представляешь. Я из-за полотенца чуть не разревелась.
Я представляла. И тоже чуть не разревелась. Но не стала, потому что Нина бы начала утешать меня, а это было бы уже совсем глупо.
***
В марте Света съехала. Нашла работу в другом городе, на этот раз в салоне красоты, маникюр всё-таки пригодился. Забрала Кирилла и три свои сумки. Обуви стало семь пар, одну она забыла. Нина нашла её под кроватью и отправила почтой. Посылка стоила четыреста рублей. Нина записала. Потом зачеркнула. Потом снова написала. Потом захлопнула тетрадку и засмеялась.
Галина Фёдоровна стала тише. Не то чтобы добрее. Тише. Реже заходила без стука. Один раз сама купила себе творог. В синей пачке. Положила в холодильник и ничего не сказала.
Женя устроился на работу. Грузчиком. Не блестяще, но хоть что-то. Денег не просил. Один раз прислал Полине на день рождения тысячу рублей. Нина записала в левую колонку. Потом подумала и зачеркнула. Это был не расход. Это был подарок.
Лёша стал смотреть на выписки. Не каждый день, но раз в неделю открывал приложение и проверял. Иногда спрашивал: а это что за списание? Нина объясняла. Иногда он кивал. Иногда хмурился. Но хотя бы спрашивал.
Один раз, в апреле, Нина увидела, как Лёша открыл синюю тетрадку. Он сидел на кухне, когда думал, что она в ванной. Она вышла тихо и увидела его со спины. Он листал страницы. Медленно. Водил пальцем по цифрам.
Нина не стала заходить. Вернулась в ванную. Постояла. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо было всё ещё худое, но уже не такое серое. Под глазами синяки посветлели.
На полке стоял её шампунь. Только её. Света свой забрала.
Нина выдавила на ладонь, понюхала. Ромашка и что-то ещё, что она не могла определить. Купила его себе неделю назад. Двести тридцать рублей. В тетрадку не записывала.
***
Иногда я думаю: а если бы Нина не завела тетрадку? Если бы продолжала молча? Ещё год, два, пять?
Она бы, наверное, продолжала. Покупала бы лекарства свекрови, переводила бы Жене, одевала бы Светиного сына. Ела бы бутерброды на обед. Носила тапки с дыркой. И считала бы себя хорошей женой.
А Полина рисовала бы маму без папы.
Тетрадка не спасла их семью. Не починила. Не сделала всех счастливыми. Свекровь по-прежнему поджимала губы. Лёша по-прежнему иногда переводил матери без предупреждения. Женька по-прежнему был Женькой.
Но Нина перестала молчать. И это изменило не всё, но кое-что важное. Она перестала чувствовать себя сумасшедшей.
***
Последний раз мы виделись в июне. Я заехала на пару часов. Нина встретила меня в новых кроссовках. Белых, простых, без бренда. Но новых.
На кухне стоял чайник, и чай был нормальный. Не пакетик, а заваренный, в чайнике, с мятой.
Полина каталась во дворе на розовом велосипеде. Корзинка уже была мятая, руль поцарапанный. Значит, каталась много.
Нина налила мне чай. Себе тоже. Мы пили молча, и это было хорошее молчание. Не тяжёлое, не тревожное. Просто тихо.
Потом она сказала:
— Я новую тетрадку не завожу.
— Почему?
— Лёша сам записывает. В телефоне. В заметках.
Она достала из кармана телефон, показала мне экран. Лёшины заметки. Корявые, с ошибками, без столбиков и линеек. Просто: «маме лекарства 2300, мои деньги». «Светке на др Кириллу 1500, мои деньги». «Женьке ничего».
«Женьке ничего» было написано три раза за два месяца.
Нина убрала телефон.
— Не идеально. Но он пишет.
Я допила чай. За окном Полина звонила в велосипедный звонок, и он был слышен даже через закрытое окно.
Нина мыла чашки. Полотенце на крючке было белое, мягкое. То самое, которое Лёша принёс.
Я смотрела на это полотенце и думала: вот что значит «посчитать». Не калькулятором. Тетрадкой в клетку, за три года, строчка за строчкой. Посчитать себя. Чтобы понять, что ты тоже стоишь своих денег.
Нина повесила полотенце обратно. Ровно, за середину, чтобы висело одинаково с обеих сторон.
Во дворе зазвенел велосипедный звонок.