Глядя в измученное лицо девушки, я боролся с собой. Если честно, больше всего мне хотелось сделать вид, что я ничего не замечаю. Раньше, в прежней жизни, именно так и поступил бы. Мне всегда виртуозно удавалось морально дистанцироваться от чужих проблем, отгораживаться. Единственным человеком, для которого моя душа оставалась открытой, была мама.
Но сейчас поступить привычно не получалось. Похоже, от эмпатичного и неравнодушного Валеры мне досталась не только внешность, перепало кое-что ещё.
— Татьяна, хотите чаю? — прочистив горло, торопливо выдал я.
Сделал всё возможное, совесть очистил и теперь от души надеялся, что она откажется и уйдёт. Ну не супергерой я... Даже если мне что-то и досталось от характера прежнего «владельца» моего нынешнего тела.
— Да, — кивнула девушка. — Спасибо.
— Тогда присаживайтесь вот здесь, за столик в углу.
Приказал себе собраться, а то раскис и запаниковал, как барышня. Судя по всему, самое плохое уже случилось, а потому кудахтать и хлопать крыльями поздно и бессмысленно.
— Мы же, вроде, перешли на «ты»? — тускло поинтересовалась Татьяна.
— Точно. Прости. Закрутился, забыл.
Я включил блестящий пузатый электрический чайник, который Аристарх Игнатьевич лично начищал каждую неделю, достал пачку печенья и пачку вафель «Артек», купленные сегодня в магазине-стекляшке по пути на работу.
Таня открыла коверт и начала перебирать фотографии. Из больших голубых глаз заструились слёзы. Плакала девушка беззвучно, не всхлипывала. Потом достала из накладного кармана скомканный носовой платок, вытерла лицо.
— Позавчера похоронили Лёлю. Как же это... несправедливо и неправильно! Разве могли мы подумать, что эти фотографии станут последними, где она живая?! И что жить ей тогда оставалось меньше суток? Мы же с семи лет... с первого класса не разлей вода. Лёля, Катя и я.
Я насыпал заварки прямо в две кружки и залил кипятком. Мы с Аристархом Игнатьевичем всегда пили чай только так.
— Прими искренние соболезнования, Таня.
Сел напротив. Конечно, она ждала вопросов, а я опять испугался и забуксовал.
— Такое не может быть справедливым, — мой голос прозвучал излишне сухо, но по-другому не получалось. — А что случилось, почему? Ведь такая молодая была, цветущая... Настоящая красавица.
— Да, — Татьяна кивнула, и её лицо вдруг просветлело. — Лёля была самой красивой в нашем классе. А может, и во всей школе. А случилось...
Девушка вновь сникла, узкие плечи опустились.
— Друг у неё появился, врач из их больницы, старше на восемь лет, разведённый. И вот на следущий день после того, как мы приходили фотографироваться, она с этим своим мужчиной и с его друзьями, супружеской парой, поехала на природу. Они и поехали-то день рождения Лёли отмечать, только раньше на день, потому что в сам день рождения её друг должен был дежурить в стационаре. На его машине поехали, на «Жигулях». И вроде не пил он, во всяком случае, так говорят. Но когда возвращались, машина въехала в столб и перевернулась. И вот у кого сотрясение, у кого рука сломана. А Лёля... единственная из всех...
Я всё окончательно понял ещё тогда, когда Таня сказала про «Жигули». Теперь осталось понять, что мне делать с этой информацией, и есть ли в произошедшем моя вина.
Ведь я увидел тридцать седьмой кадр ещё тогда, когда Лёля была жива. Но что я должен был сделать? Бежать к Татьяне, на имя которой оформлял квитанцию? Интересно, как бы меня встретили, и где бы я сейчас находился?
Мы проговорили с Татьяной больше часа. К счастью, посетителей не было, и девушка долго рассказывала мне о Лёле, об их дружбе. Потом поблагодарила за фотографии, за чай, за то, что выслушал, и ушла. Возможно, мне просто хотелось в это верить, но ушла она как будто более спокойной, чем пришла. Она ушла, а я остался один на один со своими мыслями.
* * * * * * *
Вскоре Аристарх Игнатьевич вышел из отпуска, и в первый же его рабочий день я задержался в студии. Если коллега и был удивлён моей просьбе, виду он не подал. А я попросил его, чтобы он посмотрел на аппарате ту самую плёнку.
— Сколько кадров, Аристарх Игнатьевич? — с замиранием сердца спросил я.
— Столько, сколько и должно быть, Валера, — пожал он плечами. — Тридцать шесть.
— То есть, тридцать седьмого кадра нет?
— Нет, — покачал головой Аристарх Игнатьевич и бросил на меня быстрый взгляд. В его глазах мелькнули любопытство и добрая усмешка. — Мечтаешь о тридцать седьмом кадре? Всё возможно, мой юный друг! Не исключено, что дождёшься. Но мне видеть ни разу не доводилось.
«Итак, что мы имеем? — размышлял я по пути домой. — Тридцать седьмой кадр вижу только я, и фотографию с него напечатать невозможно. И что теперь делать?!»
Жизнь меня к такому явно не готовила. Потому теперь я больше всего на свете боялся вновь увидеть «дополнительный» кадр.
К счастью, жизнь моя состояла не только из тревог. Главным позитивным моментом, разумеется, было то, что теперь я был не один на этом свете. Конечно, я не забыл свою маму и не перестал любить её, но и Наталью Феоктистовну с Алевтиной Феоктистовной полюбил как родных. Теперь даже не представлял без них своё существование.
А ещё у меня появилась одна очень приятная знакомая. Приближался День работников торговли, бытового обслуживания населения и коммунального хозяйства, и в газете, в которой я подрабатывал, меня попросили сделать небольшой фоторепортаж.
Я хотел сфотографировать Катю, подругу Тани и покойной Лёли. Иногда забегал в «Радиотовары», и новая знакомая по мере сил помогала мне. Но оказалось, что Екатерина ушла в отпуск.
Я задумчиво бродил по самому большому магазину Алексеевска, когда увидел за прилавком книжного отдела симпатичную девушку, выражение лица которой было одновременно отсутствующим, печальным и строгим.
Неожиданно мне очень захотелось, чтобы она перестала быть такой отстранённой и улыбнулась. Я решительно шагнул в книжный отдел.
Мира Айрон
Продолжение: