Клара Ивановна позвонила в пятницу вечером.
Маргарита как раз вешала на стену картину, синюю, с морем, ту самую, которую присмотрела в галерее на Павелецкой ещё три месяца назад. Телефон завибрировал на подоконнике.
Номер Клары Ивановны Маргарита не удалила. Просто смотрела на него несколько секунд. Потом взяла трубку.
— Маргарита, ты не собираешься что-нибудь предпринять? — В голосе Клары Ивановны всхлипы и хорошо знакомый оттенок обиды. — Кирилл живёт с этой девицей в квартире, представляешь? Прямо так, без свадьбы. А она — огрызается. Бросает трубки! Я с ней по-хорошему, а она...
Маргарита слушала.
— Ты его мать, ты должна объяснить ему, что так не делается. Мальчику надо...
— Клара Ивановна, — сказала Маргарита спокойно. — Это ваша проблема. Кириллу двадцать один год. И я уверена, что он разберётся сам.
Она нажала отбой.
Потом взяла молоток, забила гвоздь и повесила картину. Синяя. С морем. Очень хорошо смотрится над диваном.
Клара Ивановна всегда говорила, что у Маргариты нет вкуса.
С Сергеем они познакомились двадцать два года назад. Маргарита приехала в Москву из Ярославля учиться, осталась, сначала в общежитии, потом на съёмной, потом вышла замуж. Сергей работал на кафедре, был мягким и необидчивым. Родители жили в том же районе Тёплого Стана, у матери, Клары Ивановны, была квартира.
Первое знакомство со свекровью, это Маргарита помнила хорошо.
Она готовилась. Выспрашивала у Сергея, что мама любит, чего не любит, что нужно говорить и не говорить. Купила торт.
— Это из «Азбуки вкуса»? — спросила Клара Ивановна, чуть повернув коробку. — Хорошо, хорошо.
«Хорошо, хорошо», так говорят, когда имеют в виду нечто другое.
— Ты из Ярославля? — спросила она потом за столом. — Учишься здесь?
— Уже закончила.
— Мм. — Клара Ивановна поправила салфетку. — Сережа умеет делать выбор.
Это была не похвала. Маргарита это поняла. Тогда просто покраснела и промолчала.
В ванной, проходя мимо, она случайно услышала, как Клара Ивановна говорит свёкру:
— Конечно, конечно. Приезжая, что с неё взять. Серёже виднее.
Клара Ивановна никогда не кричала. Маргарита это поняла ещё в первый год. Крик, это открытая война. Клара Ивановна вела другую.
Она роняла слова, тихо, с достоинством, с полуулыбкой.
Маргарита сделала ремонт в их квартире. Купила новые обои.
— Обои — это интересный выбор, — сказала Клара Ивановна, зайдя в гости. — Видно, что старалась.
— Тебе не нравится?
— Нравится, нравится. Просто... немного пёстро для этой комнаты. Ну ничего.
Потом Маргарита добавила картину над диваном, небольшую, с деревенским пейзажем, купила на ярмарке.
— Убери её, пожалуйста, — попросила Клара Ивановна, когда пришла в следующий раз. — У тебя вкус... своеобразный. Лучше без неё.
И Маргарита убрала. Картина стояла в коридоре за зеркалом. Потом исчезла.
Подруга Жанна смотрела на неё с изумлением.
— Рит, ты зачем убрала? Это ж твой дом!
— Ну, она пожилой человек. Привыкла, что всё по-своему.
— По-своему — это у себя дома. У тебя она гость.
Маргарита пожимала плечами. Думала, что Жанна просто не понимает.
Потом родились дети, Кирилл, потом Лена. Маргарита работала бухгалтером, потом главным бухгалтером в строительной компании. Зарплата выросла, связи появились, она знала всех застройщиков в трёх округах.
— Главный бухгалтер на стройке! — Клара Ивановна произносила это с той же улыбкой. — Кто бы мог подумать. Главный.
— Да, главный.
— Ну, это же хорошо. Там, конечно, специфическая публика. Но ты привыкла, наверное.
«Ты привыкла, наверное», то есть, ты не из тех, кого такая среда должна удивить. Маргарита ехала домой и думала: почему она молчала? Почему не ответила?
Жанна говорила, всегда говорила:
— Рит, да на тебя посмотришь — умная, работа приличная, машину сама купила, двое детей вырастила. Кого ты слушаешь?
— Ну, она пожилой человек. Ей уже семьдесят.
— Ей шестьдесят семь. И она прекрасно соображает, что говорит.
Маргарита смотрела на Жанну. Наверное, та была права. Просто Маргарита всегда думала, что сможет, ещё немного, ещё год, ещё один правильный разговор, и Клара Ивановна её примет. Ведь не может же быть иначе. За столько лет.
Свёкор умер одиннадцать лет назад. Клара Ивановна после этого стала чаще заходить, оставалась на несколько дней. Маргарита готовила. Клара Ивановна ела, кивала, поправляла.
— Борщ у тебя хороший. Но свёклы маловато. В следующий раз больше клади.
— Хорошо.
— И лавровый лист — в конце добавляй, не в начале. Тогда аромат лучше.
— Спасибо, учту.
Потом приходила Лена, смотрела на маму с лицом, в котором читалось что-то похожее на тревогу.
Однажды вечером, когда Клара Ивановна уже ушла, Лена сказала:
— Мам, ты зачем постоянно её слушаешь? Ты же главный бухгалтер компании с пятьюстами сотрудниками. Тебя там уважают. А дома слушаешь, как борщ варить?
Маргарита ничего не ответила. Пошла мыть посуду.
— Мам. — Лена встала в дверях кухни. — Это её проблема, что ты ей не нравишься. Не твоя. Ты двадцать лет пытаешься это исправить. Хватит.
Примерно тогда Маргарита начала смотреть объявления о продаже квартир.
Просто смотрела, пока без намерения. Потом начала считать. Потом позвонила коллеге: Наташа продавала однушку в Люблино, недорого, с ремонтом. Маргарита поехала смотреть.
Квартира была небольшая. Окна во двор. Обои, светлые, не пёстрые, просто светлые.
Маргарита стояла посередине комнаты и думала: вот здесь я повешу картину. Синюю, с морем. Ту, которую видела в галерее на Павелецкой.
Ипотеку она осилила, зарплата позволяла. Первый взнос набрала из сбережений.
Когда сказала Сергею, он удивился:
— Зачем? Никто же тебя не гонит.
— Я знаю, — ответила Маргарита. — Это не потому что меня гонят.
— Ну, мама, конечно, бывает... Ты же знаешь её характер.
— Знаю. Именно поэтому.
Сергей поморщился, но помогать в переезде пришёл. Кирилл с другом тоже приехали, таскали коробки. Лена расставляла книги. К вечеру квартира уже была живой.
Клара Ивановна не позвонила. Она не звонила первой, это было её правило.
Маргарита тоже не позвонила.
Неделю не звонила. Месяц. Потом три. Она не ссорилась, просто перестала навязываться. Перестала предлагать подвезти, перестала звать на обеды, перестала спрашивать, не нужно ли чего.
Однажды они столкнулись у Сергея, пришли на день рождения. Маргарита поздоровалась, спросила о здоровье.
— Ничего, ничего, — сказала Клара Ивановна. — Жива пока.
Больше они не разговаривали в тот вечер.
Потом Сергей сказал:
— Что у тебя с мамой?
— Ничего.
— Она говорит, вы поссорились.
— Мы не ссорились, — ответила Маргарита. — Двадцать два года я только и делала, что пыталась с ней наладить отношения. Мне кажется, я имею право поставить точку. Не злую. Просто точку.
Сергей помолчал. Сказал: «Ну, ты же знаешь маму». Маргарита кивнула: знает.
В пятницу вечером, когда Клара Ивановна позвонила с жалобами на Катю, девушку Кирилла, Маргарита кивнула телефону и нажала отбой.
Потом взяла молоток.
Картина вышла хорошо. Синяя. Немного неровно, но, ей так нравится.
Клара Ивановна говорила, что у Маргариты нет вкуса.
Маргарита налила себе чаю. Встала у окна. В доме напротив горели окна, чья-то тень двигалась за занавеской.
Она подумала о Кате, Кириллиной девушке, которую видела один раз: живая, немного резкая, смотрит в глаза прямо. Наверное, Клара Ивановна действительно не знает, что с ней делать.
Хорошая девочка, подумала Маргарита. Молодец, что не молчит.
Как думаете: правильно ли Маргарита сделала, перестав угождать свекрови после двадцати двух лет попыток, или нужно было продолжать ради мира в семье?