Конечно, всякому человеку неприятно хворать. А королю — так и вовсе обидно. Король, он привык, чтоб у него всё было по-королевски — и обед, и кафтан, и даже, извините, здоровье. Так вот один французский король однажды захворал. И захворал, прямо скажем, не по-парадному.
Звали этого короля Людовик, по счёту Четырнадцатый. Личность, надо сказать, в Европе известная. Прозвали его Король-Солнце. И жил он не в избе какой-нибудь, а в Версале — это, уважаемый читатель, такой дворец под Парижем, размером, прямо скажем, с небольшой город.
И вот приключилась с этим Солнцем хворь самого деликатного свойства. Образовался у короля свищ. И не где-нибудь, а в той нижней части, о которой в приличном обществе говорить не принято. Завёлся, проще сказать, нарыв, а от него и пошёл ход, который королю шибко мешал.
Отчего такая напасть? А оттого, между прочим, что король был большой любитель повоевать. И военную кампанию 1685 года провёл в седле. А сидеть целыми днями в седле, да ещё при больной, простите, части — занятие для здоровья пагубное.
Придворные медики, понятно, забеспокоились и принялись лечить. Лечили они, согласно тогдашней науке, известным манером: ставили клистиры. И за полгода, говорят, поставили королю этих клистиров около двух тысяч штук. Можете себе представить, каково королю при таком леченье.
Однако лучше от того не делалось. А делалось, между прочим, хуже. Король сидеть не мог. Ходить не мог. Послов принимать не мог. Мрачнел с каждым днём, а по дворцу уже поползли разные нехорошие слухи.
А ведь король — он на виду. Ему нельзя ни слечь, ни поморщиться. Изволь и на троне сидеть, и улыбаться, и заморских гостей принимать. А гости как раз и пожаловали: аккурат в ту пору прибыло в Версаль посольство из дальнего Сиама. И король, превозмогая свою деликатную муку, восседал перед заморскими гостями как ни в чём не бывало. А сидеть ему было, заметьте, чистое наказание.
Тут-то и явился один человек. Звали его Шарль-Франсуа Феликс, и состоял он при короле первым хирургом. Оно бы и солидно — да только хирург в те времена это, считай, чуть ли не тот же цирюльник. То есть, попросту говоря, брадобрей. Кому бороду побрить, кому, извините, что-нибудь отрезать — всё к нему. И вот этому самому Феликсу и поручили оперировать короля.
Феликс, надо отдать ему должное, человек был осторожный и сразу резать самого короля не кинулся. А попросил, представьте себе, отсрочку аж на полгода. Дескать, надо методику отработать.
И стал отрабатывать. Где? А на простом народе. Свозили к нему со всей Франции страдальцев с тем же недугом — каторжников, нищих да галерных гребцов. И на них Феликс свою операцию репетировал, покуда руку не набил. А пережили ту репетицию, говорят, не все. Да только дело держали в тиши — оно ведь и понятно.
А ещё заказал Феликс себе особенные инструменты: скальпель специальный, изогнутый, да к нему расширитель и зонд. Ковали их лучшие королевские механики. А придворные ювелиры, говорят, эти инструменты ещё и приукрасили. Потому как дело-то государственной важности! Это вам не абы кого оперировать.
Это, как-никак, особа Его Величества.
И вот наступило 18 ноября 1686 года, день, надо сказать, исторический. Феликс приступил, и операция шла, говорят, часа три, причём без всякого, заметьте, обезболивания — про наркоз тогда и слыхом не слыхали. Король терпел. И вытерпел. И, говорят, не вскрикнул.
Операция, на счастье короля и хирурга, удалась.
И тут, уважаемый читатель, начинается самое любопытное. Король выздоровел, и на радостях осыпал своего цирюльника милостями. Получил Феликс большую денежную премию, земельные владения и дворянский титул. Из брадобрея, можно сказать, вышел в господа! А заодно и всё его ремесло пошло в гору. Хирургов с того дня перестали считать брадобреями и приравняли к настоящим докторам. Операцию же прозвали «королевской».
Но и это ещё не всё.
При дворе, видите ли, началась мода, и притом, надо сказать, диковинная. Придворные, желая быть во всём похожими на короля, вдруг тоже захотели иметь свищ. Кто не имел — притворялся. Ходили, говорят, с накладными повязками на том самом месте. И являлись к хирургам с нижайшей просьбой:
— Окажите милость, — говорили они. — Прооперируйте и меня. Пущай и у меня всё будет, как у Его Величества.
Можно ли дойти до большей преданности начальству? Я лично — затрудняюсь.
А Феликсу от всей этой моды, надо думать, прибавилось мороки. Шутка ли — отбою нет от желающих лечь под нож. И каждый, заметьте, не каторжник какой-нибудь, а особа чувствительная, со связями.
А под конец вышла и вовсе удивительная история.
На радостях по случаю выздоровления при дворе сочинили хвалебную песенку. Музыку, сказывают, написал придворный сочинитель Люлли. А пели её благородные девицы из одного пансиона — всякий раз, как король наезжал к ним в гости. И будто бы эту самую песенку лет тридцать спустя подслушал один заезжий композитор. Подслушал, увёз к себе на остров — да и приспособил под британский гимн, тот самый, что и поныне поют во славу английского короля.
Правда это или выдумка — учёные спорят до сих пор. Но история, согласитесь, на загляденье.
Это, конечно, было давно. Лет триста с лишком назад. Но вы не подумайте, что человек с тех пор сильно переменился. Та же стыдливость. Тот же страх перед докторами. И тот же, прямо скажем, деликатный недуг.
Есть у меня один знакомый. Назовём его, для приличия, Сидор Петрович. Человек солидный, в годах, работает, между прочим, по линии снабжения. В общем, человек как человек. И вот завелась у этого Сидора Петровича ровно та же хворь, что и у короля-Солнца. В том же, простите, месте.
Только Сидор Петрович, в отличие от короля, к докторам не пошёл. Постеснялся. Оно ведь и понятно: про такое вслух не говорят, это вам совсем не насморк.
А главное — стыдно. Сидор Петрович даже жене не признался. Жене сказал, что поясница. Тёще наплёл про радикулит. Так и жил человек со своей бедой, прямо скажем, на нелегальном положении.
И стал Сидор Петрович лечиться сам. Накупил в аптеке мазей — всех, какие по телевизору рекламируют. Завёл себе особую подушку, дырявую, наподобие бублика, чтоб сидеть полегче. Ходил бочком. Сидел вполоборота. А ночами, бедный, кряхтел. На службе же отшучивался, что, мол, спину продуло.
Так промучился он, бедняга, без малого полгода. Ровно как король при своих двух тысячах клистиров. И с тем же, между прочим, результатом — то есть никаким.
А когда уж совсем приспичило — отправился-таки в поликлинику. Взял талончик. Отсидел очередь. И попал, наконец, к нужному специалисту. К тому самому, чьё название Сидор Петрович вслух выговорить стеснялся.
Доктор посмотрел. Хмыкнул. И говорит:
— Что ж вы, гражданин, полгода-то тянули? Тут делов на двадцать минут.
И ведь верно: полчаса..."и сидит Сидор Петрович снова по-человечески". На обе, извините, половины.
Так что, уважаемый читатель, болезнь эта — древняя и всесословная. Ею хворали короли. Хворают и снабженцы. И разницы тут, прямо скажем, никакой — что Версаль, что наша поликлиника.
Разница только в одном. Король своего конфуза не постыдился. И вышло из той хвори, сами видите, целое дело и новая наука, и Феликсу дворянство, и, говорят, даже гимн на весь свет.
А наш Сидор Петрович полгода стеснялся талончик взять. И чуть себя не уморил — из одной только, что называется, деликатности.
Вот и судите сами, что хуже — болезнь или стыд перед нею.
А король, между прочим, после той операции прожил ещё без малого тридцать лет. И всё, надо полагать, по-королевски.