— Три дня тебе, Анна. Три дня, и чтоб духу вашего здесь не было.
— Иван, ты о чём? Мы здесь живём.
— Жили. Теперь я здесь хозяин. Дом отцовский, отец умер, я сын. Всё, разговор закончен.
— Подожди. Мы никуда не уедем.
— Ну и что? Полицию вызову. Они тебя с девчонкой быстро выставят. По закону, Анна. По закону.
Он так и сказал, выделив слово «закон», будто это была не просьба и не угроза, а уже приговор. Потом повернулся, хлопнул дверью, и с крыльца вниз прогрохотали его тяжёлые кроссовки. Анна стояла в прихожей и смотрела на то, как с коврика на полу осыпается грязь со следов его подошв. Крупные рубчатые следы. Он даже не разулся. Зашёл в дом как в магазин, сказал своё, ушёл.
Лена выглянула из комнаты.
— Мам, чего он хотел?
— Иди делай уроки.
— Мам.
— Лена. Уроки.
Девочка скрылась. Анне было тридцать пять лет, и она за последние два года научилась делать лицо спокойным, когда внутри всё переворачивалось. Сначала болел Фёдор Иванович, свёкор, три года она за ним ходила. Памперсы, уколы, протёртая еда, ночные подъёмы. Потом Пётр. Сердце. В сорок один год. Быстро и без предупреждения. А теперь вот Иван с его «тремя днями».
Она подняла с коврика комочек грязи и понесла в мусорное ведро. Потом вернулась, вытерла тряпкой следы. Не потому что была аккуратистка, а потому что руки сами нашли себе дело, пока голова думала.
Дом был старый, но крепкий. Фёдор Иванович строил его сам, в восьмидесятых. Пять комнат, большая кухня, русская печь, которую они давно не топили, но она стояла как памятник. Сад за домом, яблони, смородина вдоль забора. Анна с Петром переехали сюда семь лет назад, когда у свёкра случился первый маленький удар и стало ясно, что одному ему не справиться. Иван к тому времени жил в областном центре, работал в какой-то торговой компании, имел свою квартиру и приезжал два раза в год. На Новый год привозил Лене дешёвые конфеты в жестяной коробке с облезающим рисунком, на день рождения отца звонил утром и говорил, что занят, что скоро будет, что вот-вот. Не был.
Три года Анна меняла свёкру бельё. Три года варила ему жидкие каши, потому что он уже не мог жевать. Три года возила его в район на осмотры, тащила тяжёлое кресло-каталку в автобус, объясняла врачам, что и как, записывала таблетки в тетрадку, чтобы не перепутать. Фёдор Иванович в хорошие дни смотрел на неё и говорил «спасибо, дочка». В плохие дни молчал и смотрел в стену. Она не обижалась.
Иван за три года дал денег один раз. Привёз пять тысяч «на лекарства», положил на стол, сказал «ну, если что, звоните» и уехал. Потом звонил иногда, спрашивал про отца. Анна отвечала честно. Иван говорил «ясно, ясно» и заканчивал разговор.
Когда Фёдор Иванович умер в прошлом октябре, Иван приехал через два дня. Деловой, в хорошей куртке, с телефоном, который он не выпускал из рук. Ходил по дому, заглядывал в комнаты. Анна это видела, но молчала. Не до того было.
И вот теперь три дня.
Она налила себе воды, выпила стоя у раковины. В окно было видно, как за забором остановилась Галина, соседка с той стороны улицы. Шестьдесят два года, крепкая, громкая, знающая обо всём в округе, иногда невыносимая и при этом единственная, кому Анна доверяла в этом посёлке.
Анна вышла на крыльцо.
— Слыхала? — сразу сказала Галина, кивнув в сторону ворот, куда уехал Иван.
— Слышала, ты имеешь в виду, — машинально поправила Анна.
— Да хоть как. Чего он хотел?
— Говорит, дом его. Съезжайте.
Галина поджала губы. Это у неё означало серьёзное думание.
— А документы ты смотрела? На дом?
— Какие документы, Галь.
— Выписку из реестра. Там написано, кто собственник. Ты знаешь, кто?
Анна помолчала.
— Нет.
— Вот. А Иван, видно, думает, что знает. Съезди в райцентр, закажи выписку. Это быстро и дёшево. Там в МФЦ делают, я племяннице заказывала на её дом. Один день, и готово.
— Думаешь, стоит?
— Анна. — Галина посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который стоит перед очевидным. — Три дня он тебе дал. Потрать один день и узнай правду. Хуже не будет.
Анна кивнула.
— Ладно. Завтра съезжу.
— Сегодня съезди. Автобус в два, успеешь.
Она успела. Попросила Лену, когда та вернётся из школы, погреть суп и не открывать дверь, если приедет дядя Иван. Лена спросила почему. Анна сказала, что потом объяснит. Девочка посмотрела на мать серьёзно, по-взрослому, кивнула.
В МФЦ райцентра была очередь. Анна взяла талон, подождала двадцать минут. Женщина за стойкой, молодая, с усталыми глазами, объяснила, что обычная выписка готовится в течение дня, но если нужна расширенная, с историей переходов права, то дольше.
— Мне нужно знать, кто собственник, — сказала Анна. — И была ли дарственная. Или что-то похожее.
— Тогда расширенная. Завтра после обеда.
— Хорошо.
Анна заплатила, оставила все данные и поехала домой. В автобусе сидела у окна и смотрела, как за стеклом проносятся поля и редкие деревья. Уже второй месяц май, листья совсем молодые, светлые, почти прозрачные на солнце. Пётр любил май. Говорил, что в мае воздух другой, незаезженный. Она тогда смеялась. «Незаезженный воздух, надо же».
Дома Лена сидела за уроками, суп был нетронутым.
— Ты не ела?
— Тебя ждала.
— Лена.
— Мам, что происходит? Правда, скажи.
Анна опустилась на стул рядом с дочерью. Лене было двенадцать, но у неё были глаза, которые сразу видели, когда взрослые что-то скрывают. Пётр говорил, что она в деда, в Фёдора Ивановича. Тот тоже видел насквозь.
— Дядя Иван хочет, чтобы мы съехали из дома.
— Зачем?
— Думает, что дом принадлежит ему.
— А нам не принадлежит?
— Я не знаю, Лена. Завтра узнаю.
Девочка помолчала. Потом сказала:
— Я никуда не поеду.
— Поешь сначала.
Они поели молча. Анна потом вымыла посуду, вышла в сад. Яблони уже отцвели, листья густые, зелёные. На столе под деревом стояла забытая миска с печёными яблоками, она ещё со вчера их делала для Лены. Яблоки потемнели, но запах всё равно был хорошим, домашним. Анна взяла миску, понесла в дом. Вот этот запах, эта яблоня, этот стол под ней. Куда ехать. Куда.
На следующий день она поехала в МФЦ с утра, хотя сказали после обеда. Всё равно поехала. Сидела в кафе напротив, пила плохой кофе, смотрела в окно. Потом в двенадцать не выдержала, зашла.
— Ваша выписка ещё готовится, — сказала девушка.
— Я подожду.
Она подождала ещё час. В час дня ей вынесли несколько листов, скреплённых. Официальные, с печатью. Анна взяла их, отошла в сторону, к окну, и начала читать.
Сначала не поняла. Перечитала снова. Потом ещё раз.
Собственник дома. Елена Петровна. Дата рождения. Год регистрации права: три года назад. Основание: договор дарения.
Три года назад Фёдор Иванович оформил дарственную на внучку. На Лену. Двенадцатилетнюю, тогда ей было девять. Нотариус приезжал на дом, там же внизу была отметка. От имени несовершеннолетней подписывал законный представитель. Отец. Пётр.
Пётр знал. Пётр подписывал.
Анна стояла у окна МФЦ и держала бумагу двумя руками. Не потому что её трясло. Просто казалось, что если отпустить, то всё это окажется неправдой. Пётр знал и не сказал ей. Не сказал три года. Она ходила за его отцом, меняла бельё, варила каши, и всё это время дом уже был оформлен на Лену. А она не знала. Жила как в чужом доме, не зная, что живёт в доме своей дочери.
Женщина за стойкой смотрела на неё.
— Всё в порядке?
— Да, — сказала Анна. — Всё в порядке.
Она сложила бумагу аккуратно, убрала в сумку. Вышла на улицу. Постояла немного на крыльце МФЦ, на солнце. Потом достала телефон и позвонила Галине.
— Ну? — сразу спросила та.
— Дом на Лену. Дарственная. Три года назад дедушка оформил.
Галина помолчала секунду.
— Вот это дед. Вот это Фёдор Иванович. — Она хмыкнула. — А Иван знает?
— Не думаю.
— Когда приедет?
— Сказал через три дня. Значит, завтра или послезавтра.
— Ты ему не звони. Пусть приедет.
— Галь.
— Нет, Анна. Пусть приедет. Сам.
Она поехала домой. В автобусе держала сумку на коленях, чувствовала через ткань, как там лежит сложенная выписка. Несколько листов. Такие лёгкие, такие весомые.
Про Петра она думала всю дорогу. Почему не сказал. Она знала его ответ, даже не спрашивая. Он всегда так делал: когда что-то было решено и хорошо, он не говорил, чтобы не тревожить раньше времени. «Ты начнёшь переживать, — сказал бы он, — а переживать не о чем». Это не было тайной в плохом смысле. Это было его способом беречь её. Неловким, по-своему трогательным. Не поставил в известность, и всё. Решил с отцом, подписал за Лену, сделал дело. Анна раньше злилась на эту привычку. Сейчас не могла злиться.
Лена была дома, пришла из школы раньше обычного.
— Что-то случилось? — спросила Анна.
— Нет, просто быстро отпустили. Мам, ты нашла?
— Нашла.
— И?
Анна достала выписку, положила на стол. Лена подошла, взяла, начала читать. Долго читала, потом подняла глаза.
— Это мой дом?
— Твой.
— Дедушка сделал?
— Дедушка.
Лена посмотрела на бумагу снова, потом сложила её обратно так же аккуратно, как сложила Анна.
— А папа знал?
— Да. Он подписывал за тебя, ты была маленькая.
Лена кивнула. Помолчала. Потом сказала совсем тихо:
— Значит, они вдвоём решили. Оба.
Анна почувствовала, как у неё что-то сжалось в горле.
— Да. Оба.
— Хорошо, — сказала Лена. — Хорошо, что решили.
Она взяла рюкзак и пошла в свою комнату. Анна осталась стоять на кухне и смотреть на стол, на котором уже не было бумаги. Хорошо, что решили. Двенадцать лет, и такие слова.
Иван приехал на следующий день, около одиннадцати. Анна была в саду, окапывала смородину. Услышала, как скрипят ворота, выпрямилась. Иван шёл через двор. За ним шёл ещё один человек, незнакомый. Лет сорока пяти, плотный, в светлой рубашке, с видом делового занятого человека.
— Анна, — сказал Иван. — Это Борис. Мы хотим осмотреть дом.
— Зачем?
— Он покупатель. Я собираюсь продать.
Борис кивнул, посмотрел на дом профессиональным взглядом оценщика. Огляделся по сторонам. Потрогал ладонью столб у крыльца.
— Строение крепкое, — сказал он. — Восьмидесятые годы постройки?
— Примерно, — ответила Анна ровно.
— Участок сколько соток?
— Пятнадцать.
— Хорошо. — Борис снова посмотрел на дом. — Можно внутрь?
— Нет.
Борис удивлённо поднял брови. Иван шагнул вперёд.
— Анна, не делай сцен. Мы заходим осматривать дом. Это не твоя собственность.
— Я знаю, чья это собственность, — сказала Анна. — Подождите здесь.
Она пошла в дом, взяла выписку со стола, вернулась. Протянула Ивану.
— Читай.
Иван взял бумагу с видом человека, которому дают ненужную бумажку. Начал читать. Анна смотрела на его лицо. Она видела, как он перечитывает первую строку. Потом вторую. Потом возвращается к первой.
— Что это? — спросил он.
— Выписка из реестра недвижимости. Расширенная. Официальная. С печатью.
— Здесь написано... — он запнулся.
— Собственник. Елена Петровна. Основание. Договор дарения. Дата. Три года назад.
Иван поднял глаза.
— Этого не может быть.
— Может. Твой отец оформил дарственную на внучку. Нотариус приезжал на дом. Пётр подписывал от имени ребёнка как законный представитель. Всё официально. Всё зарегистрировано.
— Но Пётр мне не говорил.
— А тебе обязательно было говорить?
Борис кашлянул. Осторожно взял у Ивана выписку, пробежал глазами. Лицо у него стало непроницаемым, деловым.
— Иван Фёдорович, — сказал он, — мне нужно уточнить обстановку. Если собственник другой человек, то разговор о покупке не имеет смысла. Вы понимаете?
— Это можно оспорить, — сказал Иван, не глядя на Бориса. Он смотрел на Анну. — Отец был нездоров. Инсульт. Он не мог принимать такие решения.
— Дарственная три года назад. Первый большой удар у него случился полгода назад.
— Да он... — Иван поднял руку, опустил. — Его могли убедить. Использовать.
Анна смотрела на него спокойно.
— Кто? Я?
— Ты или Пётр. Вы жили здесь. Он был в вашей власти.
— Иван, — сказала Анна. Ровно, без повышения голоса. — Твой отец три года пил жидкую кашу из ложки. Я эту кашу варила. Пётр его мыл, потому что мне было неловко. Мы вместе возили его в район на капельницы. Мы здесь жили и ухаживали. А не убеждали и не использовали. Он сам решил. Он хотел, чтобы дом остался в семье. В семье Петра. Для его дочери.
— Лена не его кровь, — сказал Иван.
Было тихо. Откуда-то со стороны огорода донёсся звук. Птица. Анна сделала вдох.
— Что?
— Я говорю, Лена не его кровь. Она твоя дочь. Не от отца.
— Лена дочь Петра. По документам. По факту. Он её удочерил пять лет назад. Или ты забыл?
Иван не ответил.
— Или не знал? — добавила Анна тихо.
Борис сложил выписку, отдал ей.
— Иван Фёдорович, я вынужден отказаться от этой сделки. Я не буду покупать объект с такими юридическими вопросами. Если хотите, могу порекомендовать юриста, но это ваше дело. — Он кивнул Анне. — Извините за беспокойство.
— Ничего, — сказала Анна.
Борис пошёл к воротам. Иван остался стоять. На лице у него была смесь злобы и растерянности, что бывает, когда человек был уверен и вдруг оказался ни с чем.
— Я буду оспаривать, — сказал он. — Найду юриста. Подам в суд.
— Это твоё право.
— Ты думаешь, это так и останется? Так и останется, да?
— Иван, — сказала Анна. — Твой отец три года лежал в том доме. Три года. Ты приезжал два раза в год. Один раз привёз денег. Пять тысяч. Один раз. За три года. Это я к слову, просто.
Иван смотрел на неё.
— Ты хочешь сказать, что я должен был...
— Я ничего не хочу сказать. Я говорю, что было. А твой отец видел, что было. И решил, как решил. Не я решила. Не Пётр. Он сам.
Иван ещё немного постоял. Потом сказал, уже тише:
— Он мог хотя бы сказать мне.
— Может, и хотел, — ответила Анна. — Только ты приезжал редко.
Это было сказано не как укор. Просто как факт. Иван, кажется, почувствовал разницу, потому что не ответил ничего. Повернулся, пошёл к воротам. Там остановился, не оборачиваясь, и сказал:
— Буду судиться.
— Слышу.
Ворота скрипнули. Анна осталась стоять во дворе одна.
Лена смотрела из окна. Анна увидела её силуэт, подняла руку. Лена отошла от окна.
Галина появилась почти сразу. Будто только и ждала за своим забором.
— Ну что? Видела машину незнакомую. Покупатель?
— Был покупатель. Борис. Уехал.
— И Иван?
— Тоже уехал. Сказал, будет судиться.
Галина посмотрела на неё внимательно.
— А ты?
— Что я?
— Ты как?
Анна подумала.
— Нормально. Пошли в дом, Галь, я компот поставлю. Вишнёвый, с прошлого лета ещё, в погребе стоит.
— Пошли, — согласилась Галина.
Они зашли в кухню. Анна спустилась в погреб, нашла банку тёмно-красного компота, поставила на стол. Лена вышла из комнаты, молча взяла стаканы, расставила. Галина устроилась на стуле у стены и смотрела на них обеих.
— Красиво у вас, — сказала она неожиданно.
— Это ты про что? — удивилась Анна.
— Про кухню. Про дом. Видно, что живут. Что любят.
Анна открыла банку. Запах вишни, густой и летний, поплыл по кухне.
— Лена, разлей, — сказала она.
Лена разливала компот аккуратно, чуть высунув язык от старания. Анна смотрела на неё и думала, что три года назад Фёдор Иванович лежал в этом доме и смотрел на эту девочку. Маленькую, с косами, которая приходила к нему после школы и рассказывала про уроки. Он слушал. Иногда улыбался. Не всегда понимал, потому что после удара у него путалась речь, но слушал всегда. И что-то решил. Тихо, по-своему, без объявлений.
— Галь, — сказала Лена, ставя перед ней стакан, — а ты знала?
— О чём?
— Что дедушка дарственную оформил.
Галина взяла стакан, подержала в руках.
— Нет. Не знала. Хотя... — она прищурилась, — что-то такое Фёдор Иванович говорил один раз. Что у Лены всё будет хорошо. Что он позаботился. Я тогда решила, что он про вклад или про что-то простое.
— А это вот как оказалось, — сказала Анна.
— Да. Вот как.
Они пили компот. За окном шумел ветер в яблонях. Лена сидела прямо, держала стакан двумя руками. Иногда она посматривала на мать, и Анна думала, что завтра надо будет объяснить ей всё подробнее. Про дарственную, про удочерение, про то, что документы важно хранить. Не сейчас. Завтра.
— Он будет судиться? — спросила Галина.
— Сказал, что будет.
— Ну и пусть. — Галина поставила стакан. — Нотариус оформлял, регистрация есть, всё законно. Пусть попробует.
— Хлопотно.
— Зато честно. — Галина посмотрела на Лену. — Твой дед правильно сделал, девочка. Умный был человек.
Лена кивнула серьёзно.
— Я знаю.
Анна встала, пошла мыть стакан. Из окна над раковиной был виден двор. Там, у забора, стояло несколько пустых коробок, которые она давно собиралась выбросить, всё время откладывала. Накопились. Картонные, мятые, ненужные. Завтра надо вынести.
Галина уходила уже в половине второго, в дверях остановилась.
— Огурцы принесу вечером. У меня первые подросли. Малосольные сделаешь?
— Сделаю, — сказала Анна.
— Лена, поможешь матери?
— Да, — ответила Лена из комнаты.
Галина ушла. Анна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Выписка лежала на столе. Несколько листов, официальная бумага, печать. Собственник Елена Петровна.
В тот же вечер она вынесла коробки. Подхватила их все разом, кривую стопку, понесла к воротам. За воротами была дорога, за дорогой мусорные контейнеры. Анна шла, коробки норовили рассыпаться, она придерживала их подбородком. Свалила у контейнера, расправила спину. Постояла немного.
Было тихо. Посёлок жил своей вечерней жизнью: где-то за домами мычала корова, по дороге прополз грузовик. Небо было ещё светлым, но уже с розовым, с теплом. Анна постояла, потом пошла обратно.
Пройдя несколько шагов, остановилась у своих ворот и посмотрела на дом. На белёные стены, на тёмный рубероид крыши, на большое окно кухни, за которым горел свет. В окне мелькнула Лена. Прошла мимо, исчезла. Появилась снова, уже с чем-то в руках, наверное книгой. Уселась видимым силуэтом.
Дом. Двенадцать лет, Лена. Три года, Фёдор Иванович. Семь лет, они с Петром. Всё это здесь, в этих стенах, в запахе яблок и вишнёвого компота, в рубчатых следах на коврике, которые она уже стёрла, в пустых коробках, которые она уже вынесла. Всё это здесь и никуда не денется.
Анна открыла калитку и вошла.
Прошла неделя. Иван не появлялся. Галина принесла огурцы, как обещала, большую банку, пупырчатых. Анна сделала малосольные с укропом и чесноком, Лена ела их за обедом с хлебом и говорила, что вкусно. Анна работала. Убирала в саду, чинила забор там, где доски прогнили, попросила соседа Василия помочь, тот пришёл с инструментами и за два часа всё поправил.
Из распечатанной выписки Анна сделала копию. Одну положила дома, в папку с документами. Вторую отнесла в районную нотариальную контору, попросила там объяснить, что делать дальше. Нотариус, пожилая женщина в очках, долго читала, потом сказала:
— Оспорить сложно. Очень сложно. Дарственная трёхлетней давности, дед был дееспособен на тот момент, нотариус выезжал, всё подписано. Если Иван будет судиться, скорее всего, ничего не добьётся. Но вам нужен адвокат, на всякий случай.
— Есть кто хороший в районе?
— Есть. Запишите телефон.
Анна записала. Позвонила вечером. Адвокат Серёгин, Николай Александрович, принял её через два дня. Невысокий мужчина лет пятидесяти, внимательный, неторопливый. Смотрел выписку долго.
— Дело чистое, — сказал он. — Если пойдут в суд, мы выиграем. Не беспокойтесь.
— Сколько это стоит? Если пойдут.
— Договоримся. Пока не идут, деньги не нужны.
— Понятно.
— Документы храните. Вот эту выписку особенно. И паспорт ребёнка.
— Храню.
Он поднял на неё взгляд.
— Три года ухаживали за стариком?
— Три года.
— А он вот так. Тихо взял и оформил. Ничего не сказал.
— Не сказал.
Серёгин покачал головой.
— Бывает. Некоторые старики лучше знают, что делают, чем кажется.
Анна вышла от него на улицу и поняла, что ей стало легче. Не потому что всё решилось. Ещё ничего не решилось. Просто стало понятно, что есть, куда идти. Есть на что опереться. Документ, адвокат, закон. Не её закон и не Иванов, а настоящий. Тот, который записал в бумаге: собственник Елена Петровна.
Лена в те дни была необычно тихой. Не грустной, а именно тихой. Делала уроки, ходила в школу, помогала Анне в огороде. Один раз вечером подошла к матери, когда та читала.
— Мам.
— Что?
— Дед знал, что папа заболеет?
Анна опустила книгу.
— Откуда ему было знать, Лена.
— Просто он оформил три года назад. А папа потом... — она замолчала.
— Никто не знал.
— Но как будто позаботился заранее. Оба.
— Может, просто хотели сделать правильно. На всякий случай.
Лена кивнула и пошла спать. Анна сидела ещё долго, держала книгу закрытой. Три года назад. Фёдор Иванович лежал, почти не вставал, но думал. Пётр возил его к нотариусу или нотариус приезжал, подписывал бумаги. Делал дело. Не говорил Анне, чтобы не тревожить. А она-то ходила и думала, что живёт в доме свёкра, временно, пока живётся. Не понимала, что Пётр давно сделал так, что это навсегда.
В конце мая, уже перед летом, Иван позвонил. Анна взяла трубку.
— Звоню сказать, что в суд я не пойду, — сказал он.
Анна молчала.
— Юрист сказал, нет смысла. Время и деньги. — Пауза. — Я просто хочу, чтобы ты знала.
— Знаю.
Ещё пауза.
— Отец мог хотя бы сказать. Я бы не лез.
— Может, думал, что скажет. Не успел.
— Ему было что сказать мне?
Анна подумала.
— Наверное. Да.
— Ты знаешь, что?
— Нет. Не знаю.
Долгое молчание.
— Ладно. Живите. — Голос у него стал тише, уже без той сухой деловитости, с которой он говорил во дворе перед Борисом. — Лена как?
— Хорошо. Учится.
— Передай ей... — он не договорил. — Ничего. Просто живите.
Он отключился. Анна держала телефон в руке, смотрела в окно. За окном цвела смородина вдоль забора, мелкими белыми цветами, их почти не видно, зато запах у них тонкий. Она всегда это любила. Что смородина пахнет и цветами, и листьями одновременно. И то, и другое.
В начале июня Галина пришла с утра, с огурцами снова и с пирогом, с капустой.
— Ну и как дела? — спросила она, усаживаясь.
— Дела хорошо. Иван позвонил. Сказал, что не будет судиться.
— Вот это правильно. Дозрел.
— Не знаю, дозрел ли. Просто юрист отсоветовал.
Галина разрезала пирог, положила кусок Анне.
— Какая разница, почему. Важно, что не будет.
— Важно, — согласилась Анна.
Лена вышла из комнаты, увидела пирог.
— О, с капустой?
— С капустой, — сказала Галина. — Садись.
Они сидели втроём, ели пирог. Лена рассказывала про школу, что скоро конец года, что у них будет поход в поход за поселком, на речку. Галина спрашивала, слушала. Анна подливала чай.
Солнце стояло уже высоко, заходило в кухонное окно, ложилось на стол косым прямоугольником. Пирог был горячий, с хрустящей корочкой снизу. Где-то на улице кричали дети, наверное, Васькины.
— Галь, — сказала вдруг Лена, — а почему дедушка дарственную именно мне оформил? Не маме?
— Спроси у матери.
— Мам?
Анна подумала, как объяснить это двенадцатилетнему ребёнку. Просто и честно.
— Я думаю, он хотел, чтобы дом был точно в семье. Именно в семье папы. — Она помолчала. — Если бы на меня, то после меня это было бы моё. Я бы решала. А так это твоё. Никто не может забрать.
— А ты хотела бы, чтобы на тебя?
— Нет. Так правильно.
Лена подперла щёку ладонью, задумалась.
— А дядя Иван мог бы оспорить, если бы на тебя?
— Скорее всего, нет. Но дед думал иначе. Он хотел надёжно. — Анна улыбнулась. — Он вообще всегда хотел надёжно.
— Да, — сказала Галина. — Фёдор Иванович был человек основательный. Строил на совесть. — Она кивнула на стену. — Смотри, стены какие. Сорок лет стоят и стоять будут.
Лена посмотрела на стену, потом в окно, потом куда-то вдаль, своим, одной ей понятным взглядом.
— Я не продам, — сказала она вдруг.
— Что? — удивилась Галина.
— Дом. Никогда не продам.
Анна поставила чашку на стол.
— Не загадывай, Лена. Жизнь длинная.
— Нет, — сказала девочка серьёзно. — Не продам. Они его строили, строили и берегли. Нельзя.
Галина посмотрела на Анну. Анна смотрела на дочь. В кухне пахло пирогом, чаем, немного смородиной из открытого окна. Прямоугольник солнца на столе сдвинулся чуть в сторону.
— Ладно, — сказала Анна. — Ешь пирог.
— Ем.
— Галь, ещё чаю?
— Налей.
Анна встала, взяла чайник.
— Мам.
— Что?
— Спасибо.
Анна обернулась.
— За что?
Лена пожала плечами. Отвела глаза. Взяла кусок пирога.
— Просто так.
За окном шумел ветер в яблонях. Совсем молодой листья, светлые, почти прозрачные на солнце.