Нина Ивановна никогда не стучала в дверь.
Просто входила. У неё был ключ — «на всякий случай», как она говорила. Алексей отдал его ещё до свадьбы, и я не успела ничего сказать.
Первый год я терпела.
Она приходила по вторникам и пятницам. Проверяла холодильник. Переставляла тарелки. Однажды выбросила мои специи — «они уже старые, Мариночка, я тебе новые куплю».
Я улыбалась.
— Алёш, — говорила я вечером, — ну нельзя же так. Это наш дом.
Он смотрел в телефон.
— Мам просто помочь хочет. Ты же сама говорила, что устаёшь.
Я говорила. Но не это имела в виду.
Второй год она начала звонить.
Утром — узнать, что мы едим на завтрак. В обед — напомнить про врача. Вечером — просто так, «соскучилась». Три звонка в день, каждый день.
Подруга Катя спрашивала:
— Как ты вообще это терпишь?
— Она же не со зла, — отвечала я.
И верила в это. Правда верила.
А потом я забеременела.
Нина Ивановна узнала раньше, чем мы успели сказать родителям. Алексей проговорился маме по телефону — «случайно». На следующий день она уже знала, какое имя лучше, в какую школу отдавать и почему мне нельзя работать после шести месяцев.
Я сидела на кухне и слушала.
И вдруг поняла — если я не скажу сейчас, я не скажу никогда.
— Нина Ивановна, — перебила я тихо.
Она замолчала. Первый раз за три года.
— Ключ, — сказала я. — Верните ключ.
Тишина.
— Мариночка, я же только помочь...
— Я знаю, — сказала я. — Верните ключ.
Алексей смотрел в стол.
Она ушла молча. Ключ положила у двери — не в руки, просто на полку.
Вечером Алексей спросил:
— Зачем ты так?
— Затем, — ответила я. — Это наш дом. Наш ребёнок. Наша жизнь.
Он долго молчал.
— Мама обиделась.
— Знаю.
Нина Ивановна не звонила неделю. Потом позвонила — один раз. Спросила, как я себя чувствую.
Я ответила. Мы поговорили десять минут.
И это было лучше, чем три звонка каждый день три года подряд.
