Результат ДНК пришёл в среду, ровно через две недели после раскопок.
Мещеряков получил его в половине девятого утра — Кожевникова прислала на почту, без звонка, просто файл с коротким сопроводительным текстом: «Совпадение подтверждено. Отцовство — Рябов Г.И. Личность погибшей: Крылова Мария Геннадьевна, 23.02.1982 г.р. — предположительно июнь 2004. Подробнее в заключении».
Мещеряков сидел с открытым файлом несколько минут. За окном шёл ноябрьский дождь — другой, не октябрьский. Ноябрь не злится, как октябрь, — он просто давит. Монотонно, без перерывов, без надежды на конец. Ноябрь знает, что у него впереди весь месяц, и никуда не торопится.
Он закрыл файл. Открыл второй — отчёт о поисках по базе пропавших. Крылова Нина Евгеньевна, мать Марии, последний раз выходила на связь с социальными службами в две тысячи восьмом году. Потом — тишина. Последний известный адрес: посёлок Сосновка, Тверская область. Проверять лично — значит ехать туда. Мещеряков поставил пометку: позже.
Сначала — Рябов.
На этот раз в комнате для допросов было трое.
Мещеряков сидел напротив Рябова. Слева от него — Громова. Она позвонила с утра: «Андрей Николаевич, я хочу присутствовать на финальном допросе. Мне нужно понять кое-что — не для следствия, для работы с Ниной. Если позволите».
Он позволил. Потому что она была права: для работы с Ниной ей нужно знать всё, что знает он.
Рябов на Громову посмотрел один раз — долго, внимательно. Потом отвёл взгляд и больше на неё не смотрел. Руки на столе. Жёлтые пальцы сцеплены. Адвокат рядом с видом человека, который принял неизбежное.
— Геннадий Иванович, — сказал Мещеряков. — ДНК подтверждён. Погибшая на кладбище — ваша дочь, Мария Крылова, восемьдесят второго года рождения. Это меняет картину обвинения. Вы понимаете?
— Понимаю, — сказал Рябов тихо.
— Тогда рассказывайте снова. Про Марию. С самого начала. Не с того момента, когда она пришла — с самого начала.
Рябов молчал долго. Не потому, что не хотел — Мещеряков это видел. А потому что искал, откуда начинать. Начало у таких историй всегда глубже, чем кажется.
— Нина Крылова, — сказал он наконец. — Мать Марии. Мы были вместе три года — до Ларисы. Я ушёл в восемьдесят шестом. Просто ушёл. Она была хорошей женщиной, но мне всегда было тесно рядом с хорошими людьми. Ушёл без объяснений. Не знал, что она беременна. — Пауза.
— Когда Мария к вам пришла — сколько лет прошло с последней встречи с её матерью?
— Двадцать лет. Двадцать лет я её не видел. И вдруг — дочь. Открываю дверь: незнакомая девушка. Похожа — я сначала не понял на кого. Потом понял. — Рябов закрыл глаза на секунду. — Жёлтые пальцы. Мои пальцы.
В комнате стало тихо.
— Как она вас нашла? — спросил Мещеряков.
— Не знаю. Не спросил. Наверное, через архивы, через людей. Она была умной.
Громова справа чуть шевельнулась. Мещеряков не смотрел на неё.
— Геннадий Иванович, — сказал он, — я должен сообщить вам кое-что. Мать Марии — Нина Евгеньевна Крылова — последний раз выходила на связь с социальными службами в две тысячи восьмом году. После исчезновения дочери она четыре года пыталась её найти. Потом перестала. Нынешнее местонахождение неизвестно.
Рябов смотрел на него.
— Она жива?
— Не знаю. Выясняем.
— Четыре года искала дочь, — сказал Рябов медленно. — Четыре года. Которую я...
Он не договорил. Не нужно было.
— Нотариус, — сказал Мещеряков.
Рябов вскинул взгляд.
— Мы нашли нотариуса Пашкова Валерия Игнатьевича. — Мещеряков открыл папку. — В мае две тысячи четвёртого, за три недели до смерти, Мария Крылова оформила у него запечатанный конверт с инструкцией: вскрыть в случае её гибели или длительного исчезновения. Передать адресату. — Мещеряков поднял взгляд. — Адресат — Соколова Нина Александровна. Библиотекарь с улицы Первомайской.
В комнате стало очень тихо.
Рябов не двигался. Смотрел на Мещерякова — долго, не мигая.
— Она знала, — сказал он. Не вопрос — констатация.
— Она знала про Нину. И оставила ей письмо.
— Откуда она знала про Нину Соколову?
— Пока не знаем. Но письмо существует. Нотариус хранил его двадцать два года — инструкции соблюдены, конверт не вскрыт. После официального подтверждения гибели Марии он обязан его передать.
Рябов долго молчал.
— Что в нём написано? — сказал он тихо.
— Не знаю. Конверт запечатан.
— Но вы думаете о том, что там может быть.
— Думаю, — согласился Мещеряков.
Рябов посмотрел в стол. Потом поднял взгляд — не на Мещерякова, на Громову. Первый раз за весь допрос.
— Вы её врач? — сказал он. — Нины?
— Да, — сказала Громова.
— Она выдержит?
Громова смотрела на него через очки. Долго.
— Она выдерживала тридцать лет, — сказала она наконец. — Она выдержит.
Рябов кивнул — медленно, почти незаметно. Как человек, которому нужно было услышать именно это. Не потому, что это меняет что-то для него — а потому что что-то должно быть хорошо. Хоть что-то.
— Геннадий Иванович, — сказал Мещеряков, — последний вопрос. Нина Евгеньевна Крылова. Если бы вы знали, где она — вы бы сказали нам?
Рябов смотрел на стол.
— Да, — сказал он. — Сказал бы. — Пауза. — Она потеряла дочь из-за меня. Если жива — должна знать, где Маша лежит. Это меньшее, что я могу.
— Хорошо, — сказал Мещеряков. — Материалы по обоим эпизодам будут направлены в прокуратуру в конце недели. — Он встал. — Ваш адвокат ознакомится с полным текстом обвинения.
В коридоре он остановился и прислонился к стене. Громова вышла следом, закрыла дверь.
Они шли по коридору молча. На улице дождь давил — ноябрьский, монотонный, без интереса к тому, что происходит под ним.
— Нотариус отдаст конверт, — сказал Мещеряков. — Документы я подал. Юридически — в течение недели после официального признания гибели Марии.
— Значит, Нина получит письмо.
— Да.
Громова шла рядом. Подняла воротник — не от дождя, просто привычный жест человека, который думает о чём-то неприятном.
— Андрей Николаевич, мне нужна неделя. До письма.
— Что вы хотите сделать за неделю?
— Подготовить её. Не к письму — к себе. Она должна узнать про личности прежде, чем прочитает письмо Марии. Если в письме есть что-то, что разрушит последнюю стену — а я думаю, что есть — и стена рухнет раньше, чем Нина поймёт, кто она на самом деле... — Громова не договорила.
— Это может быть слишком много, — сказал Мещеряков.
— Именно. — Она посмотрела на него. — Поэтому — неделя.
— Хорошо.
Они дошли до машин.
— Тогда до следующей недели, — сказал Мещеряков.
— До следующей недели, — подтвердила Громова. — И Андрей Николаевич — про двух Нин. Это не просто совпадение имён.
— Я знаю, — сказал он.
— Нет, вы думаете, что знаете. — Она остановилась. — Мария нашла Нину Соколову. Пришла к библиотеке — посмотреть. Увидела её. И всё равно пошла к Рябову. Значит, она сделала это осознанно — зная, что рискует. Зная, что, если что-то пойдёт не так, письмо получит именно Нина. — Пауза. — Она не случайно выбрала Нину адресатом. Она выбрала её намеренно.
Мещеряков стоял под дождём и смотрел на Громову.
— Почему? — сказал он.
— Это в письме, — сказала Громова. — Там будет ответ.
Она села в машину и уехала.
Мещеряков остался стоять на мокром асфальте. Думал.
Потом сел в машину. Достал блокнот. Написал: «Сосновка, Тверская обл. Нина Евгеньевна Крылова, ~60 лет».
Закрыл блокнот.
Завёл машину.
И подумал — уже выезжая — что в этом деле всё связано с именем Нина. Как будто история нарочно выбрала одно имя и раздала его всем, кто в ней участвует. Чтобы никто не забыл: всё это — про одно. Про то, что случается с людьми, когда никто не смотрит. И про то, что остаётся, когда думают, что всё кончено.
Ничего не кончено.
Это Мещеряков теперь знал точно.
Нотариус передал конверт в пятницу.
Мещеряков привёз его в клинику лично. Конверт белый, немного пожелтевший по углам — двадцать два года в архиве оставляют след. На лицевой стороне рукой Марии: «Соколовой Нине Александровне».
Громова взяла конверт. Положила в ящик стола. Посмотрела на него секунду, потом убрала руку.
— Нина не знает, что он у нас.
— Нет ещё. — Громова закрыла ящик. — Завтра сеанс. Если она дойдёт до того, до чего должна дойти — в воскресенье я дам ей письмо. Если не дойдёт — подождём.
— Что значит «дойдёт»?
Громова смотрела на него.
— Она должна сама назвать их, — сказала она. — Алёшу и ту, третью. Не я должна сказать — она. Только тогда будет правильно.
— А если не назовёт?
— Назовёт, — сказала Громова. Без колебания. — Она всегда знала. Просто не разрешала себе знать.
Письмо уже у Нины. Но прежде чем она его откроет, хочется спросить вас.
Как вы думаете, что Мария написала в письме, которое хранилось больше двадцати лет?
Почему адресатом стала именно Нина Соколова? Что такого знала Мария, чего пока не знают Мещеряков и Громова?
Напишите свою версию в комментариях. Я читаю все теории, и мне очень интересно узнать, кто из вас сможет разгадать эту историю раньше героев.
Если вам нравится расследование «Мамы», поддержите рассказ подпиской и реакцией. Впереди — письмо, которое изменит всё.
Подписывайтесь на мой канал в телеграм https://t.me/ma_res