Автобиографию Максима Горького, состоящая из трех книг “Детство”, “В людях” и “Мои университеты”, как мне кажется, может вполне назвать хрестоматией и энциклопедией по основам духовно-нравственной культуры глубинного народа.
Третьей книги “Мои университеты” пока не прочел, но со времен школы, где проходят только первую часть, впервые недавно захотелось прочитать продолжение, то есть вторую книгу “В людях”. В общем-то правильно, что дальше “Детства” в школе не идут. Повесть “В людях”, хоть и может быть названа детской, но жизнь со времен Горького все же изменилась в лучшую сторону, и многие вещи, с которыми Горький столкнулся в подростковом возрасте и описал в этой повести, современному подростку, наверное, будут не вполне понятны. Поэтому вторую книгу читать лучше все же во взрослом возрасте.
В книге дается пестрое описание той среды и условий жизни, что окружала мальчика-сироту из бедной семьи, начавшего трудовую жизнь. Среда эта была столь стрессовой, что в конце повести Горький задумывался, как его сознание выдержало это и как еще получилось, что он от всего этого не лишился рассудка и не убил никого.
“... сидя в бурьяне съезда, обезумев от невыразимой тоски, я кусал губы, чтобы не реветь, не орать. Вот вспоминаешь об этом и, содрогаясь в мучительном отвращении, удивляешься - как я не сошел с ума, не убил никого?”
Тут, возвращаясь к первой части трилогии, думаю, вполне можно сказать спасибо дедовским розгам, которыми тот щедро воспитывал юного Алешу. По-моему, в условиях жизни второй половины XIX века те субботние порки, которыми подвергались дети в доме Кашириных, могли рассматриваться не как насилие ради насилия, а как закаливающие процедуры, так сказать прививки от стресса предстоящей жизни в людях.
Хозяева, у которых мальчишкой служил Горький, судя по всему били его гораздо больнее деда, как например после одной из выволочек, после которой врачу потом пришлось извлечь из его спины более 40 заноз
“Меня избили. Старуха действовала пучком сосновой лучины, это было не очень больно, но оставило под кожею спины множество глубоких заноз; к вечеру спина у меня вспухла подушкой, а в полдень на другой день хозяин принуждён был отвезти меня в больницу.
[...]
Меня отвели в другую комнату, положили на стол, доктор вытаскивал занозы приятно холодными щипчиками и балагурил:
- Превосходно отделали кожу тебе, приятель, теперь ты станешь непромокаемый...
Когда он кончил работу, нестерпимо щекотавшую меня, он сказал:
- Сорок две щепочки вытащено, приятель, запомни, хвастаться будешь! Завтра в этот час приходи на перевязку. Часто бьют?
Я подумал и ответил:
- Раньше - чаще били…”
Не то, чтобы тут можно было сказать, что детей нужно обязательно бить, но если условия жизни такие, то лучше пораньше приучить терпеть боль. Поэтому воспитание розгами в таком контексте выглядит вполне естественным и необходимым.
Впрочем, помимо болевой закалки, была у юной души и другая опора - книги. Горький с большой теплотой пишет о том, как чтение давало ему надежду на то, что возможна и другая жизнь, лучше той, что окружала его.
“Я уже прочитал "Семейную хронику" Аксакова, славную русскую поэму "В лесах", удивительные "Записки охотника", несколько томиков Гребёнки и Соллогуба, стихи Веневитинова, Одоевского, Тютчева. Эти книги вымыли мне душу, очистив её от шелухи впечатлений нищей и горькой действительности; я почувствовал, что такое хорошая книга, и понял её необходимость для меня. От этих книг в душе спокойно сложилась стойкая уверенность: я не один на земле и - не пропаду!”
Еще одна интересная подробность жизни мальчика в людях, описанная в повести, это то, что заработанное на труде маленького Алеши Пешкова, хозяева отдавали не ему лично, а его деду.
“Мне негде было взять денег - жалованье моё платили деду, я терялся, не зная - как быть?“
То есть он по сути был на положении раба, которого сдавали в аренду. Это к вопросу о том, что в скрепные времена о которых сейчас любят много рассказывать и приводить в пример, дети рассматривались в целом сугубо как ресурс, который можно было эксплуатировать если не с самих пеленок, то как минимум примерно с того времени, когда они начинали уверенно стоять на двух ногах и хоть что-то делать руками. Отсюда в том числе и была высокая рождаемость. А то некоторые, не разбираясь в смыслах, любят просто манипулировать, говоря, что бедность сама по себе способствует высокой рождаемости и что не к чему повышать благосостояние народа, пусть будет беднее и рожать будут больше. Но забывают при этом, что бедные раньше рожали не просто от бедности, а от того, что могли заработать на труде детей. Сейчас уклад жизни поменялся таким образом, что детский труд во многом технически не нужен, поэтому заработать в таком классическом варианте на детях уже будет невозможно, даже если труд малолетних и будет легализован.
Но главный же интерес у меня лично повесть вызвала не вышеописанным, а тем, что в ней Горький колоритно показывает и описывает множество типов из глубинного народа, там и простые работяги, мастеровые, и лавочники, и приказчики (менеджеры по нынешнему), и солдаты с офицерами и много еще кто.
Типы в основном попадались весьма мерзкие: хулиганы, воры, алкоголики, насильники и просто какие-то неадекваты. В общем, тот еще сброд.
“... казак схватил женщину поперёк тела, перебросил её через перила под гору, прыгнул за нею, и оба они покатились вниз, по траве откоса, чёрной кучей. Я обомлел, замер, слушая, как там, внизу, трещит, рвётся платье, рычит казак, а низкий голос женщины бормочет, прерываясь:
- Я закричу... закричу...
Она громко, болезненно охнула, и стало тихо. Я нащупал камень, пустил его вниз, - зашуршала трава.
[...]
Под горою появился большой белый ком; всхлипывая и сопя, он тихо, неровно поднимается кверху, - я различаю женщину. Она идёт на четвереньках, как овца, мне видно, что она по пояс голая, висят её большие груди, и кажется, что у неё три лица. Вот она добралась до перил, села на них почти рядом со мною, дышит, точно запаленная лошадь, оправляя сбитые волосы; на белизне её тела ясно видны тёмные пятна грязи; она плачет, стирает слёзы со щёк движениями умывающейся кошки, видит меня и тихонько восклицает:
- Господи - кто это? Уйди, бесстыдник!
Я не могу уйти, окаменев от изумления и горького, тоскливого чувства, - мне вспоминаются слова бабушкиной сестры:
"Баба - сила, Ева самого бога обманула..."
Женщина встала и, прикрыв грудь обрывками платья, обнажив ноги, быстро пошла прочь, а из-под горы поднялся казак, замахал в воздухе белыми тряпками, тихонько свистнул, прислушался и заговорил весёлым голосом:
- Дарья! Что? Казак всегда возьмёт что надо... ты думала - пьяный? Не-е, это я тебе показался... Дарья!
Он стоит твердо, голос его звучит трезво и насмешливо. Нагнувшись, он вытер тряпками свои сапоги и заговорил снова:
- Эй, возьми кофту... Дашк! Да не ломайся...
И казак громко произнёс позорное женщине слово.
[...]
Внизу, под откосом, на водокачке пыхтит пароотводная трубка, по съезду катится пролётка извозчика, вокруг - ни души. Отравленный, я иду вдоль откоса, сжимая в руке холодный камень, - я не успел бросить его в казака. Около церкви Георгия Победоносца меня остановил ночной сторож, сердито расспрашивая - кто я, что несу за спиной в мешке.
Я подробно рассказал ему о казаке - он начал хохотать, покрикивая:
- Ловко-о! Казаки, брат, дотошный народ, они не нам чета! А бабёнка-то сука...
Он подавился смехом, а я пошёл дальше, не понимая - над чем же он смеётся?
И думал в ужасе: а что, если бы такое случилось с моей матерью, с бабушкой?”
Позитивные люди вроде повара Смурого, “Королевы Марго” или прачки Натальи встречались заметно реже. И тем видимо крепко зацепились в памяти Горького.
При этом на что более всего обращает внимание автор, так это на то, что главной особенностью этого отребья, с которым ему приходилось сталкиваться, было то, что, как он сам отметил, в своем свинячестве, своей жестокости, они в отличие таких же типов из других стран, о которых он читал в книгах, действовали совершенно немотивированно, без всякой причины, просто по приколу делали людям гадости и причиняли боль, словно имели к этому врожденную природную потребность.
“Вообще вся жизнь за границей, как рассказывают о ней книги, интереснее, легче, лучше той жизни, которую я знаю: за границею не дерутся так часто и зверски, не издеваются так мучительно над человеком, как издевались над вятским солдатом, не молятся богу так яростно, как молится старая хозяйка.
Особенно заметно, что, рассказывая о злодеях, людях жадных и подлых, книги не показывают в них той необъяснимой жестокости, того стремления издеваться над человеком, которое так знакомо мне, так часто наблюдалось мною. Книжный злодей жесток деловито, почти всегда можно понять, почему он жесток, а я вижу жестокость бесцельную, бессмысленную, ею человек только забавляется, не ожидая от неё выгод.
С каждой новой книгой эта несхожесть русской жизни с жизнью иных стран выступает предо мною всё яснее, возбуждая смутную досаду, усиливая подозрение в правдивости жёлтых, зачитанных страниц с грязными углами.”
Тут мне подумалось, что наблюдения Горького полностью подтверждают популярную в те времена у европейских психиатров теорию о наследственной дегенерации, то есть если по простому, теорию о том, что некоторых особей человеческого рода называть людьми можно лишь по внешним признакам. Они могут ходить на двух ногах и блеять ртом что-то связанное. Вот собственно и все, что у них есть общего с нормальными людьми Homo Sapiens, хоть они и не признаны официально душевнобольными. Мозгами же такие типажи представляют из себя совершеннейших диких существ с врожденным деструктивным сознанием, выражающимся в патологическом желании причинить вред окружающим и самим себе.
Таких личностей, в общем-то, в большом количестве можно встретить и сейчас, хоть учение о дегенерации, как я понял, в XX веке посчитали ненаучным, но это, по-моему, скорее из соображений политкорректности, чем исходя их каких-то научных доказательств, что наследственной врожденной склонности к деструктивному поведению не может быть в принципе.
Резюмируя кратко впечатления от прочитанного, повесть “В людях” вместе с другими частями автобиографии Максима Горького я бы рекомендовал любому, кто хочет заглянуть в душу народа Этой страны. Наблюдения писателя дают очень ценный исторический материал для общего ознакомления с основами духовно-нравственной культуры и самосознания глубинного народа.
#литература #Максим_Горький #история заметки