— Ты хоть понимаешь, что это груда гнилых дров, а не наследство? О чем тут спорить, Витя? Это не дом, это обуза, которую надо скинуть как можно скорее! Посмотри на реальность своими глазами. Поселок растет. Тут через два участка уже коттеджи с бассейнами стоят, заборы по три метра. Кому в этом элитном гетто нужен этот памятник советскому дефициту? Земля — вот что здесь имеет реальный вес. Если мы сейчас сровняем этот скворечник с землей и выставим участок под застройку, мы через месяц оба будем в шоколаде. Понимаешь? В шоколаде!
***
Андрей брезгливо пнул носком дорогого кожаного туфля почерневшее от сырости бревно нижнего венца.
Виктор, сидевший на ступеньках покосившегося крыльца в заляпанной цементом робе, даже не поднял головы. Он методично и медленно счищал складным ножом засохшую грязь с подошвы тяжелого ботинка.
— Гнилых, говоришь? — глухо отозвался он, не прерывая своего занятия. — А ты поднимись на чердак. Поднимись, не бойся, пиджак не замарай. Посмотри на стропила. Отец их сам ставил, из лиственницы. Они нас с тобой переживут, если руки приложить. Лиственница, Андрей, она в воде только крепче становится. Это тебе не твой ламинат китайский в офисе.
— Руки? — Андрей нервно усмехнулся и вытащил из кармана пачку дорогих сигарет. Пальцы его слегка подрагивали, когда он щелкал зажигалкой. — Витя, очнись.
Виктор наконец поднял глаза.
— Мне жить негде. Уловил? Ты в городе директор, у тебя квартира в ипотеке, машина в лизинге, ты весь такой упакованный, пахнешь парфюмом за десять тысяч. А я? Я фрилансер, как ты любишь выражаться перед своими друзьями. Строитель-шабашник. У меня из всех активов — только этот дом и сумка с инструментом. И «Нива» ржавая под забором.
— Вот именно! — Андрей зашагал по пыльному, заросшему лебедой двору, размахивая руками. — Ты строитель! Золотые руки, все дела! Продадим участок, я тебе отдам твою честную половину, купишь себе нормальную студию на окраине. Новую, в монолите. Зачем тебе этот гнилой сарай в сорока километрах от города? Здесь даже магазина приличного нет, за хлебом в соседнее село ездить надо.
— Здесь отец жил, — Виктор встал, и он оказался на полголовы выше брата, шире в плечах, хотя и выглядел гораздо старше из-за обветренной кожи и ранней седины, тронувшей виски. — Он этот дом по кирпичику собирал. Помнишь девяносто второй? Когда цемента было не достать, и он на себе мешки за пять километров таскал, потому что грузовик не проехал? Помнишь, как мы с ним фундамент заливали под эту самую веранду? Мне тогда двенадцать было, а тебе четырнадцать. Ты ныл каждые полчаса, что у тебя мозоли от лопаты и спина болит, а отец стоял в жиже по колено и говорил: «Терпи, сынок, это твое родовое гнездо. Свой дом — это единственное, что делает мужика мужиком». Ты это тоже забыл?
— Мало ли что он говорил двадцать с лишним лет назад, — Андрей раздраженно отмахнулся, выпуская густую струю дыма. — Мир изменился, Витя. Все изменилось. И ты, я смотрю, в том времени застрял, как муха в янтаре. Отец помер. Понимаешь? Его больше нет. И гнезда этого больше нет. Есть объект недвижимости, который требует либо непомерных капитальных вложений, либо полной утилизации. Третьего не дано, физика, брат.
— Я его восстановлю, — упрямо, словно вбивая гвоздь, повторил Виктор. — Я уже все облазил. Все просчитал в уме. Если заменить три нижних венца — а я это сделаю, у меня домкраты есть мощные — перекрыть крышу нормальной металлочерепицей и обшить сайдингом, он еще сто лет простоит. Я сам все сделаю. Своими руками. Мне только на материалы деньги нужны. Мою долю от продажи земли ты не получишь, потому что земли без дома не будет.
— Материалы? — Андрей остановился как вкопанный и посмотрел на брата как на умалишенного. — А деньги на них ты где возьмешь, строитель? У тебя же за душой ни гроша, одни долги по алиментам, небось? На какие шиши ты собрался лиственницу покупать и крышу крыть? Это же сотни тысяч, Витя! Миллионы!
— Договоримся, — Виктор отвел глаза в сторону старого сада. — Откажись от своей доли в пользу дома. Я тебе потом выплачу. Честное слово. Как только заказы пойдут, я на этот дом объект запишу, буду потихоньку отдавать.
Андрей расхохотался. Этот смех, сухой и колючий, прозвучал в тишине заброшенного сада как издевательство.
— Выплатишь? Ты? Витя, не смеши мои туфли! Ты за последние пять лет хоть один кредит вовремя закрыл? Мне мать в прошлом месяце звонила, плакала — ты у нее на ремонт своей колымаги постоянно клянчишь. Ты живешь от заказа до заказа, перебиваешься калымами, а хочешь, чтобы я сейчас подарил тебе полтора-два миллиона? Ты в своем уме?
— Почему полтора? Участок стоит три?
— Три — это если быстро скинуть. А если подготовить площадку, убрать этот хлам, вывезти мусор и выкорчевать эти сухие яблони — то и все четыре с половиной! Мне сейчас эти деньги нужны как воздух, Витя, понимаешь ты или нет своим бетонным мозгом? — Андрей подошел почти вплотную, и в его голосе прорезались истерические, визгливые нотки. — У меня в магазине ревизия была. Там дыра, Витя. Огромная такая дыра, черная дыра. И если я ее не закрою в ближайшие три недели, меня не просто уволят с позором. На меня дело заведут. Понимаешь? Уголовку!
— Так вот оно что... — Виктор усмехнулся, и на его лице отразилось горькое, почти брезгливое понимание. — Дело не в «шоколаде». И не в элитных коттеджах. Ты просто влип. Опять. В очередной раз залез в чужой карман и не смог вернуть?
— Не «опять», а обстоятельства так сложились! — Андрей яростно отшвырнул окурок. — Рынок просел, продажи упали, а план сверху давят, показатели им подавай! Я брал из кассы под отчет, думал перекрыть следующим месяцем, там премия должна была быть... Короче, не твое дело, не лезь в мою бухгалтерию. Факт остается фактом: мне нужна моя доля. И нужна сейчас. Слышишь? Сейчас!
— И ради того, чтобы спасти свою шкуру после воровства, ты готов снести дом отца? — Виктор сделал шаг вперед, нависая над братом. — Дом, где мы выросли? Где мать еще полгода назад, пока отец не слег, цветы на окнах поливала и пироги пекла? Где каждый гвоздь нами забит?
— Цветы завяли, Витя! Сдохли твои цветы! — Андрей сорвался на крик, брызжа слюной. — Мама в городе, в нормальной квартире, где есть отопление, унитаз и горячая вода из крана, а не из колодца! Ей этот огород на хрен не сдался, она спину там только гробила! Она сама мне сказала: «Делайте, мальчики, как знаете, мне лишь бы вы не ссорились». А я знаю, как надо! Бульдозер стоит сорок тысяч в смену. Один звонок — и завтра к вечеру он превратит это недоразумение в ровную площадку под застройку. Чистый лист, Витя!
— Только через мой труп ты сюда технику загонишь, — Виктор перегородил брату путь к дверям дома, расставив мощные ноги. — Я завтра заезжаю сюда с концами. Привезу генератор, спальник, электроплитку. Буду здесь жить и начинать ремонт. С первой же прибыли куплю брус.
— Жить? В этом склепе? — Андрей брезгливо посмотрел на темные, мутные окна, затянутые густой паутиной. — Тут даже света нет, провода обрезали за неуплату еще в прошлом квартале. Ты совсем кукухой поехал со своей ностальгией? Тут крысы пешком ходят, наверное.
— Зато тут дышится легче, чем в твоих офисах душных, — Виктор оперся плечом о дверной косяк, и старое дерево под его весом тихонько скрипнуло, словно жалуясь. — И никто над душой не стоит со своими планами продаж, откатами и кредитами. Андрей, я серьезно тебе говорю. Не трогай дом. Дай мне шанс его поднять. Я же для нас обоих стараюсь, это же память...
— Какой шанс, Витя? — Андрей остановился и посмотрел на брата с бесконечной усталостью и презрением. — Тебе сорок лет. Сорок! И у тебя из всей собственности — ржавая «Нива» и перфоратор, который ты, небось, тоже в ломбард закладывал. Ты — неудачник. Классический, эталонный. Ты не смог даже колледж закончить, за ум взяться не захотел, когда все двери были открыты. А теперь ты хочешь, чтобы я закопал свои последние деньги, свою свободу, в эти гнилушки? Чтобы я сел в тюрьму ради твоей мечты о сарае?
Виктор заметно помрачнел. Слова про колледж всегда были для него открытой раной, старой, загноившейся занозой, которая пульсировала болью при каждом упоминании. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Я не закончил, потому что работать пошел на стройку, когда у нас в семье вдруг денег не стало, — сквозь зубы, почти шепотом, процедил он. — Забыл? В девяносто девятом? Как в один день все рухнуло, как карточный домик? Отец вторую машину продал, ту классную «Ауди», золото матери исчезло все, до последнего колечка, меня из платной группы забрали в тот же месяц. Никто мне так и не объяснил тогда, куда все делось. Сказали — кризис в стране, дефолт докатился. А ты в тот год как раз в город уехал, весь такой нарядный...
— Вот и сейчас кризис! — Андрей, казалось, не заметил, как изменился голос брата. — И сейчас нужно принимать волевые решения, а не сопли на кулак наматывать! Завтра в десять утра я привожу сюда оценщика и представителя застройщика. Они посмотрят коммуникации, оценят пятно застройки. Подпишешь бумаги о разделе, и разойдемся миром. Я тебе даже накину сверху стольник из своей доли, по-братски, чтобы ты себе жилье снял нормальное на полгода, пока работу ищешь.
— Не подпишу, — Виктор прищурился, и в его глазах появилось что-то опасное. — И оценщика твоего на участок не пущу. Собаку привезу с объекта, цепь на ворота повешу. Попробуй только сунуться без меня.
— Ты мне угрожаешь? Собственнику? — Андрей сделал шаг вперед, его лицо пошло пятнами, галстук съехал набок. — Ты, паразит, который на шее у родителей сидел до тридцати лет, пока я карьеру строил и деньги в семью слал? Это мой дом по закону так же, как и твой! У меня свидетельство о наследстве в кармане!
— По закону — может быть. А по совести — нет, Андрей. По совести ты тут никто. Ты здесь за последние десять лет пальцем о палец не ударил. Ты даже на похороны отца опоздал на три часа, потому что у тебя, видите ли, «совещание важное по логистике» было. Мы его в могилу опускали, а ты на такси подкатил, по телефону продолжал орать на кого-то. А я его до последней минуты на руках таскал. Мыл его, кормил с ложечки, утки выносил. Я видел, как он на этот дом смотрел в окно, когда еще сидеть мог. Он верил, что мы его сохраним. Он мне руку сжал так сильно... просил не бросать это место.
— Отец был стариком, Витя. Старым, больным, сентиментальным человеком с деменцией на пороге, — жестко, как отрубил, произнес Андрей. — А мы — взрослые люди в капиталистическом мире. И если ты не хочешь по-хорошему, по-семейному решить вопрос, будем решать через суд. Я подам иск о принудительной продаже доли. Знаешь, что это значит? Это значит, что дом пойдет с молотка за бесценок. Тебе же хуже будет, получишь копейки, на которые даже комнату в коммуналке не купишь. Ты этого хочешь? Чтобы чужие люди нас обоих кинули?
— Ты правда готов судиться с родным братом из-за куска земли? — Виктор посмотрел на Андрея так, словно видел его впервые в жизни. Словно перед ним был не брат, а какое-то насекомое под микроскопом. — Из-за своих ворованных денег, из-за страха перед начальством ты готов все наше детство, все, что от отца осталось, в грязь втоптать?
— Прошлое — это груз, Витя. Тяжелый, мокрый груз. Он тянет на дно, если вовремя его не сбросить. Если ты хочешь там оставаться, гнить в этой пыли — твое право. Но я хочу жить нормально! Я хочу дышать! И я выжму из этого участка максимум, нравится тебе это или нет.
Андрей достал вторую сигарету, прикурил и бросил горящую спичку прямо на сухую траву у крыльца. Виктор молниеносно наступил на нее тяжелым ботинком, втирая огонь в землю.
— Вот видишь, — тихо, пугающе спокойно сказал Виктор. — Тебе даже на пожар плевать. Ты только о себе думаешь. Тебе лишь бы горело все синим пламенем, лишь бы тебе было удобно. Всегда так было. Андрей — отличник, Андрей — в белой рубашечке, Андрей — гордость школы. А Витя так... Витя перебьется. Витя сильный, он на стройке поработает.
— Потому что я умею крутиться в этой жизни! — Андрей снова сорвался на визг, его голос эхом отразился от стен соседнего каменного дома. — Потому что я не сижу на попе ровно годами, ожидая, когда на меня наследство свалится или когда батя подкинет на пиво! Мне эти деньги нужны, чтобы выжить, ты понимаешь? Моя жизнь сейчас на кону!
— А мне дом нужен, чтобы человеком себя чувствовать, а не рабочим скотом, — Виктор медленно повернулся к двери, спиной к брату. — Уходи, Андрей. Разговора сегодня больше не будет. Я устал слушать твое нытье про ипотеки и ревизии.
— Я уйду, не переживай, тут дышать нечем от твоей святости, — Андрей направился к своей сверкающей черной иномарке, припаркованной у покосившегося забора. Он шел по грязи, высоко поднимая ноги, стараясь не запачкать штанины. — Но завтра я вернусь. И не один. У меня есть право доступа на мою территорию, и если ты не откроешь ворота, я вызову наряд полиции и вскрою их болгаркой. Готовься, братишка. Твое время сказок про «родовое гнездо» вышло. Завтра начнется реальная жизнь.
Виктор ничего не ответил. Он даже не обернулся. Он вошел в темные, прохладные сени, и тяжелая дубовая дверь со скрипом закрылась за ним, отрезая его от внешнего мира, от лощеного, истеричного брата и от его угроз. Внутри дома стояла густая, почти осязаемая тишина. Пахло сухими травами, старой пылью, печным дымом и тем особенным, щемящим запахом, который бывает только в старых жилищах, где жизнь когда-то кипела, а потом внезапно замерла.
Он прошел в гостиную. На выцветших обоях в цветочек остались светлые прямоугольные следы от фотографий, которые мама забрала с собой в городскую квартиру. В углу стоял старый массивный стол, за которым они когда-то всей семьей обедали по воскресеньям. Отец всегда сидел во главе, Андрей — справа, Виктор — слева. Виктор провел рукой по шершавой, щербатой поверхности дерева. В голове все еще противным зудом звучали слова Андрея: «Груда гнилых дров».
— Мы еще поборемся, батя, — прошептал Виктор в пустоту комнаты. — Я его не отдам. Пусть хоть спецназ вызывает. Это наш дом.
Он сел на старую табуретку у окна. Он понимал, что Андрей не шутит. Брат всегда был скользким, но целеустремленным, он шел до конца, когда дело касалось его интересов, его комфорта или его безопасности. Но и Виктор не собирался отступать ни на шаг. Для него этот дом был последней ниточкой, последним канатом, связывающим его с тем временем, когда мир был понятным, честным и надежным. Когда отец был жив, а Андрей еще не превратился в чужого человека в дорогом костюме.
***
— Ты этот хлам сразу в мусорный бак кидай, Витя, не позорься. Тут даже крысы побрезговали что-то оставлять, — Андрей брезгливо прикрыл нос накрахмаленным платком, наблюдая, как брат возится в пыльном углу гостиной.
— Крысы умнее тебя, Андрюша. Они в гнилых домах не живут. А этот дом стоит и стоять будет, — Виктор с силой вогнал монтажку под широкую половую доску. Дерево отозвалось протяжным, сухим стоном.
— Да посмотри ты на эти щели! — Андрей раздраженно топнул ногой, и из-под его лакированного туфля взметнулось облако серой взвеси. — Тут пол ходуном ходит. Ты сейчас одну доску вырвешь — и все перекрытие рухнет. Ты хоть понимаешь, сколько будет стоить вывоз этого строительного мусора, если дом сложится сам? А он сложится, Витя. Это вопрос времени, причем очень короткого.
— Не рухнет. Тут лаги из мореного дуба, отец их у мостостроевцев выменивал в девяностые. Это тебе не современный прессованный картон, — Виктор навалился на инструмент всем весом. Мышцы на его предплечьях вздулись, лицо покраснело от натуги. — Я сейчас тебе покажу, что такое настоящий лес. Смотри и учись, директор.
— Чему учиться? Как в пятьдесят лет грыжу зарабатывать на развалинах? — Андрей отошел к окну, стараясь держаться подальше от эпицентра пыли. — Пойми ты, дубовая твоя голова: время этого дома ушло. Мы сейчас в другом мире живем. Людям нужны панорамные окна и умные дома, а не эти склепы с запахом старой олифы. Продай долю, закрой свои долги, начни дышать!
— Я и так дышу, — прохрипел Виктор. — Слышишь?
С резким, пушечным треском гвозди сдались. Доска подскочила, обнажая темный провал подпола. Виктор откинул ее в сторону. Из глубины пахнуло сырой землей и чем-то металлическим, застоявшимся.
— Ну? И где твоя гниль? — Виктор тяжело дышал, указывая на открывшуюся балку. — Смотри, Андрей. Она же как кость. Даже жук-точильщик ее не взял.
— Ну, допустим, одна доска живая. И что? — Андрей даже не взглянул на дерево. Его взгляд был прикован к чему-то другому. — Погоди... Это что там такое блестит? Между кирпичами?
Виктор тоже заметил. В узкой нише между фундаментным столбиком и нижней лагой лежал продолговатый предмет, плотно замотанный в почерневшую от времени промасленную ветошь.
— Ого, — Андрей мгновенно забыл про чистоту своих брюк и сделал шаг вперед. — Неужели отец заначку оставил? Я всегда подозревал, что он не все на книжке держал. Ну-ка, доставай.
Виктор осторожно протянул руку в узкий проем. Пальцы нащупали холодную, шершавую поверхность. Он потянул сверток на себя. Ткань рассыпалась в руках, превращаясь в труху, и на свет появилась жестяная коробка. Когда-то она была ярко-красной, с золотистыми слонами — знаменитый индийский чай. Теперь же ржавчина почти полностью съела рисунок, оставив лишь причудливые пятна.
— Клад, — выдохнул Андрей, и в его глазах вспыхнул знакомый Виктору огонек жадности. Тот самый, с которым брат считал выручку в своем магазине. — Открывай скорее. Может, там рыжье? Мамины серьги, кольца... Она же говорила, что потеряла их при переезде.
— Тише ты, — Виктор аккуратно счистил грязь с крышки ножом. — Не золото это. Легкая слишком. Громыхает что-то бумажное.
Крышка поддалась с трудом, издав неприятный скрежет. Внутри не было ни слитков, ни пачек купюр. Братья увидели тугую стопку конвертов, перевязанных простой бечевкой, и небольшую записную книжку в дешевом дерматиновом переплете — обычный дневник-ежедневник.
— Тьфу ты, макулатура, — Андрей разочарованно сплюнул. — Записки сумасшедшего. А я-то думал... Зря только пиджак запылил. Сжигай это все, Витя. Кому нужны эти старые счета и письма?
— Это почерк отца, — тихо сказал Виктор, листая пожелтевшие страницы. — Смотри, он каждый день записывал. Погода, работа, сколько кирпича привезли... Тут вся история этой стройки.
— Великая история, ничего не скажешь, — Андрей снова отошел к окну и закурил, демонстративно глядя на часы. — Витя, у меня через два часа встреча с юристом. Давай сворачивать этот кружок юного следопыта. Подписывай отказ, и я поехал.
— Погоди, — Виктор замер, вчитываясь в страницу, датированную маем двухтысячного года. — Слушай... «22 мая. Сегодня жизнь разделилась. Андрей пришел ночью, весь в крови. Сказал, что на 42-м километре сбил человека. Машина в хлам, тот — не жилец. Господи, за что нам это?».
Андрей замер с сигаретой у самого рта. Пепел упал прямо на его дорогой ботинок, но он этого не заметил. Лицо брата мгновенно стало землистого цвета, а глаза расширились от ужаса.
— Что ты там читаешь? — голос Андрея стал сиплым, почти неузнаваемым. — Отдай! Это личное! Отец бредил, он всегда все преувеличивал!
— Бредил? — Виктор медленно поднял на него взгляд. В его глазах начало закипать понимание, страшное и ледяное. — Тут дальше написано, Андрей. Подробно. Про то, как он ту белую «девятку» прятал в гараже у дяди Миши. Про то, как следователь Ивашов просил тридцать тысяч долларов, чтобы «потерять» протокол осмотра места ДТП. Ты помнишь эту сумму?
— Я ничего не помню! — выкрикнул Андрей, и его голос сорвался на визг. — Было темно! Я не виноват был, он сам выскочил!
— Тридцать тысяч долларов в двухтысячном году, — Виктор продолжал читать, игнорируя крики брата. — Слушай дальше: «Продал «Ауди». Взял кредит под залог участка. Маша плачет, не знает, куда делись ее украшения. Сказал, что проиграл в карты. Пусть лучше считает меня игроком, чем узнает, что наш сын — убийца. Вите пришлось сказать, что денег на институт нет. Прости меня, сынок, но Андрея посадят на десять лет, он там не выживет. А ты сильный, ты на стройке прокормишься».
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как бьется муха о мутное стекло. Виктор медленно встал с корточек, не выпуская дневник из рук. Он казался выше и массивнее в этой полутемной гостиной.
— Так вот почему, — прошептал Виктор. — Вот почему я, отличник, призер олимпиад, вместо университета пошел в армию, а потом на бетонный узел. Потому что ты, тварь, решил погонять ночью на папиной машине?
— Витя, послушай... — Андрей попятился, выставив перед собой ладони. — Это было давно. Ты не понимаешь, какое тогда было время! Меня бы там сожрали! Я был молодой, перспективный...
— Перспективный? — Виктор шагнул к нему, и половицы под его ногами угрожающе хрустнули. — Я два года вкалывал в две смены, чтобы матери на лекарства хватало, потому что отец все в долги отдавал! Я думал, мы просто неудачники, что нам не повезло с этим чертовым дефолтом! А оказывается, мы просто оплачивали твою свободу! Ты все это время знал?
— Отец сказал — так будет лучше для всех! — Андрей прижался спиной к подоконнику. — Он сам решил! Я хотел признаться, клянусь! Но он запретил! Сказал, что семья не должна рушиться из-за одной ошибки!
— Ошибки? — Виктор схватил брата за лацканы дорогого пиджака и с силой притянул к себе. Запах дорогого одеколона смешался с запахом старой пыли. — Ты убил человека, Андрей! И ты позволил отцу умереть в нищете, закрывая твои хвосты! Ты хоть знаешь, почему у него сердце встало так рано? Потому что он на трех работах пахал десять лет, чтобы те кредиты погасить!
— Отпусти! — Андрей попытался вырваться, но хватка Виктора была железной. — Ты мне больно делаешь! Я тебе все компенсирую! Я дам тебе денег, много денег! Забирай этот чертов участок, забирай все! Только отдай дневник!
— Деньги? — Виктор горько усмехнулся, глядя в полные животного страха глаза брата. — Опять хочешь откупиться? Ты все эти годы смотрел на меня как на быдло. «Витя-строитель», «Витя-неудачник». Помнишь, как ты на моем тридцатилетии тост толкал? Ржал, что я «не нашел себя в бизнесе». А ты себя нашел, да? На костях отца и на моей сломанной жизни?
— Я не хотел, чтобы так вышло! — Андрей всхлипнул, и по его щеке поползла слеза, оставляя дорожку на припудренном лице. — Я боялся! Я и сейчас боюсь! У меня ревизия, Витя! Если я не закрою дыру в кассе, меня посадят! Ты этого хочешь? Чтобы твой брат сел в сорок лет?
Виктор брезгливо оттолкнул его. Андрей не удержался на ногах и повалился на старый, проеденный молью диван, подняв еще одно облако пыли.
— Ты никогда не менялся, — тихо сказал Виктор, глядя на брата сверху вниз. — В двадцать лет ты прятался за папину спину, и сейчас прячешься. Только спины больше нет. Есть только этот дневник и письма.
Он снова заглянул в жестяную коробку. Там были расписки от того самого следователя Ивашова. Короткие записки на обрывках блокнотных листов: «Получил 5000», «Получил 7000». Каждая бумажка была как улика в деле, которое никто не решался возбудить двадцать лет.
— Мать не должна это видеть, — пробормотал Андрей, размазывая слезы по лицу. — Витя, пощади ее. Она же свято верит, что ты сам не захотел учиться. Она думает, что ты просто... ну, такой человек, простой. Если она узнает, что отец ее обманывал, что он все золото профукал на взятки... она не переживет. У нее сердце, Витя!
— Ты о матери вспомнил? — Виктор покачал голвой. — Ты о ней вспомнил только тогда, когда твоя задница под угрозой оказалась? А когда она в старых сапогах три зимы ходила, пока ты в городе в кабаках гулял, ты о ее сердце не думал?
— Я слал ей деньги! — закричал Андрей. — Слал!
— Крохи ты ей слал, чтобы совесть усыпить! — отрезал Виктор. — Я все видел. Я здесь был, а ты — там.
Виктор сел на табурет, бережно положив жестяную коробку на колени. В голове крутились воспоминания: тот вечер, когда отец, отведя глаза, сказал, что денег на учебу нет. Позорное возвращение из приемной комиссии. Армейская учебка. Смерть отца через пять лет после той аварии — он просто уснул в кресле и не проснулся, изможденный, высохший, с пустыми глазами.
— Он все знал, — прошептал Виктор. — Он каждый день жил с этим. Он строил этот дом как искупление. Надеялся, что хоть стены останутся...
— Вот и давай сохраним стены! — Андрей подполз к брату на коленях, хватая его за руки. — Витя, брат, пожалуйста! Я откажусь от своей доли. Я все подпишу. Только отдай мне коробку. Я ее сожгу, и никто никогда не узнает. Мы начнем с чистого листа. Я помогу тебе с ремонтом, честно! Найму лучшую бригаду!
Виктор посмотрел на дрожащие руки брата, на его дорогой золотой перстень, который сверкал даже в пыльном полумраке.
— Ты не понимаешь, Андрей, — Виктор медленно убрал его руки. — Ты вообще ничего не понимаешь. Дело не в доле. И не в ремонте.
— А в чем? В мести? Ты хочешь меня уничтожить?
— Я хочу правды, — Виктор встал и направился к выходу из комнаты. — Я хочу пойти к матери и спросить ее: почему она позволила отцу так поступить со мной? Знала ли она хоть что-то?
— Не смей! — Андрей вскочил, и его лицо снова исказилось от ярости. — Ты не дойдешь до нее! Я не позволю тебе разрушить мою жизнь из-за старой тетрадки! Ты просто завидуешь мне! Завидуешь моему костюму, моей машине, моему положению! Ты ничтожество, Витя! Мусорщик, копающийся в гнилых полах!
Виктор остановился в дверном проеме. Он не обернулся, но его голос прозвучал как удар хлыста:
— Можешь орать сколько угодно, Андрей. Но теперь я знаю цену твоему костюму. Он пропитан кровью того пешехода и потом нашего отца. И знаешь что? Моя рабочая роба пахнет честнее.
Виктор вышел на крыльцо. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень. Он прижал жестяную коробку к груди, пряча ее под курткой. Он чувствовал, как внутри него растет огромная, черная дыра. Все, во что он верил, вся его жизнь оказалась построена на фундаменте из лжи.
Сзади, в глубине дома, послышался грохот — Андрей в бессильной злобе швырнул табурет в стену.
— Я тебя уничтожу! — донеслось из дома. — Слышишь? Я сотру тебя в порошок, если ты хоть слово пикнешь! У меня связи! У меня деньги! А ты — никто!
Виктор не ответил. Он спустился по скользким ступеням и пошел к своей старой «Ниве». Ему нужно было время. Нужно было понять, что делать с этой правдой, которая оказалась тяжелее любого камня. Тайник в половицах открылся, и вместе с ним открылся портал в ад, из которого не было возврата.
Он завел мотор. Машина недовольно заурчала, выбрасывая клубы сизого дыма. Виктор посмотрел в зеркало заднего вида: в окне дома мелькнул силуэт Андрея. Брат стоял, прижавшись лбом к стеклу, и казался маленьким, жалким насекомым…