Недооцененный у нас писатель Борис Зайцев, один из последних представителей литературы Серебряного века, на себе испытал катастрофу, к которой в конце концов приводит эпидемия общественного чужебесия.
В XVII веке ученый и богослов Юрий Крижанич чётко сформулировал симптомы этого заразного коллективного заболевания:
“Чужебесие - это бешеная любовь к чужим вещам и народам и чрезмерное доверие к чужеземцам… Ничто не может быть более гибельным для страны и народа, нежели пренебрежение своими благими порядками, обычаями, законами, языком и присвоение чужих порядков и чужого языка и желание стать другим народом.”
Повальная мода русского дворянства XVIII века на всё французское обернулась нашествием Наполеона. И всё равно - Наполеон убежал, а русские дворяне еще почти сто лет упорно переписывались между собой на французском. Немецкий марксизм пустил в русской почве через своих народников-революционеров настолько глубокие корни, что они серьёзно подкосили исторический фундамент России и разрушили многовековые устои русской жизни ценой многомиллионных жертв в гражданской междоусобице.
Русский путь проложен стопами Христа. Шаг вправо и влево - смута и междоусобица. Воспоминания Бориса Константиновича Зайцева о детстве и о нравах конца XIX века подтверждают это и дают пищу для размышлений о причинах наших страшных кровавых русских смут:
«Наша семья не была религиозна. По тому времени просвещённые люди, типа родителей моих, считали всё “такое” суеверием и пустяками. Так что ребёнком, не раз проезжая в двух-трёх верстах от Оптиной, я ни разу её не посетил».
Также Зайцев проезжал мимо Саровского монастыря, когда жил неподалёку. Не до того было:
“Все-таки пустынька и черты аскетического обихода вызывали некоторое удивление, сочувствие, быть может, тайное почтение. Но явно это не выражалось. Явное наше тогдашнее, интеллигентское мирочувствие можно бы так определить: это все для полуграмотных, полных суеверия, воспитанных на лубочных картинках. Не для нас.
А около той самой пустыньки святой тысячу дней и ночей стоял на камне, молился! Все добивался — подвигом и упорством, взойти на еще высшую ступень, стяжать дар Духа Святого — Любовь: и стяжал! Шли мимо — и не видели. Ехали на рессорных линейках своих — и ничего не слышали”…
Увы, мимо вековых святынь проезжала значительная часть русского дворянства и обманутая чуждой пропагандой часть русского крестьянства. Россия сама загородилась от своих святынь западным просвещением, приняла бред о революции и в итоге пришла к закономерной ситуации, которую лаконично озвучил Государь Николай II:
"Кругом измена, трусость и обман".
В конце жизни писатель вспоминал, когда совершалась канонизация преподобного Серафима Саровского, «в обществе посмеивались. Не ко времени святого открывают! Мы считали, что и открывают его “архиереи и урядники”. Ни малейшей роли не сыграл Преподобный Серафим тогда ни в моей жизни, ни в жизни окружающих. Говорю о себе потому, что был как все. Юноша из интеллигенции».
Оказавшись в изгнании, Борис Зайцев кардинально изменил свой взгляд на пресловутую «просвещённость», открыв глубину народного духовного мирочувствия:
“…Сколь ни помню я степенных наших кухарок, в Тульской губернии, в Москве, — скромный, сутулый Серафим с палочкой, как бы светлый рождественский дед, всюду за нами следовал. Только “мы”-то его не видели. Нами владели Бёклины, Боттичелли… Но кухарки наши правильней чувствовали. В некоем отношении были много нас выше”.
И вот самое главное его признание:
“Страдания и потрясения, революцией вызванные, не во мне одном вызвали религиозный подъем. Удивительного в этом нет. Хаосу, крови и безобразию противостоит гармония и свет Евангелия, Церкви. Само богослужение есть величайший лад, строй, облик космоса. Как же человеку не тянуться к свету?”
А из следующих трогательных строк Бориса Зайцева, написанных им в 1938 году, выводы для нас современников, напрашиваются сами собой:
“В России мы некогда жили, дышали ее воздухом, любовались полями, лесами, водами, чувствовали себя в своем народе – нечесаный, сермяжный мужик был все-таки чем-то родной, как и интеллигент российский – врач, учитель, инженер. Жили и полагали: все это естественно, так и надо, есть Россия, была и будет, это наш дом, и особенно с ним мудрить не приходится.
Никак нельзя сказать, чтобы у нас, у просвещенного слоя, воспитывалось тогда чувство России. Скорей считалось оно не вполне уместным.
Нам всегда ставили в пример Запад. Мы читали и знали о Западе больше, чем о России, и относились к нему почтительнее. К России же так себе, запанибрата. Мы Россию даже мало знали. Многие из нас так и не побывали в Киеве, не видали Кавказа, Урала, Сибири. Случалось, лучше знали древности, музеи Рима, Флоренции, чем Московский Кремль.
С тех пор точно бы целый век прошел. Из хозяев великой страны, перед которой заискивал Запад, мы обратились в изгнанников, странников, нежелательных, нелюбимых. Не приходится распространяться. Все тут ясно.
…Нищи ли мы внутренне? Вот это вопрос. И ответ на него мой: нет. Не нищи те, у кого есть святыня. Святыни бывают различные, и различна их иерархия. Среди них бесспорное место, высокое, прочное: Родина.
…Когда жили в самой России, средь повседневности, деревянных изб, проселочных дорог, неисторического пейзажа, менее это замечали. Издали избы, бани, заборы не видны (хоть и вошли, разумеется, в изображение России). Но зато чище общий тысячелетний облик Родины. Сильней ощущаешь связь истории, связь поколений и строительства, и внутреннее их духовное, ярко светящееся, отливающее разными оттенками, но в существе своем все то же, лишь вековым путем движущееся: свое, родное.
Чужбина, беспризорность, беды – пусть. Для русского человека есть Россия, духовное существо, мать, святыня, которой мы поклоняемся и которую никому не уступим.”
Воистину: “Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянии”. С Борисом Зайцевым солидарен его давний друг Иван Бунин:
“Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, — всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…”