С самых давних времен жители сел Верхний и Нижний Белоомут совмещали крестьянскую работу с прибыльным портновским делом. Это был их главный «отхожий промысел» в зимнее время, и, как говорят, в былые дни белоомутские портняжки ездили на заработки в Петербург, где работали в столичных мастерских, обшивавших императорскую гвардию. Постепенно из способа приработка для многих семей портновское дело стало главным занятием. К середине 19-го века, когда белоомутцы освободились от крепостной зависимости, в обоих селах работали 265 кустарных швейных мастерских, и уже в Белоомут приходили на заработки из Лович, Любичей, Дединова и Зарайска.
Они довольно долго работали «по старинке», пока в 1881-м году владелец одной из семейных мастерских, некто Цыпин, подкопив деньжат, стал закупать материал в московских магазинах, беря большие заказы на поставку готовых вещей. Эти заказы он распределял по белоомутским кустарям, снабжая их материалом, раскроем и нитками. Дело пошло настолько бойко, что в 1883-м году в Белоомуте открыли свои конторы московские фирмы Манделя и Герасимова, которые раздавали оптовые заказы на готовые швейные изделия.
***
Среди кустарей была заведена специализация – одни шили рубашки, другие бельё, третьи пиджаки и жилетки, а кто-то принимал заказы только на теплые пальто. Главными работниками считались портные и закройщики мужчины, а женщинам доверяли лишь отделку: глажку, пришивание пуговиц, штукование петель и прочую «доводку». Единственной настоящей женской специальностью портновского ремесла в Белоомуте почему-то считался пошив брюк, и в работавших «по этой части» мастерских были заняты исключительно швейницы.
Шивших брюки мастериц называли «брюшницы» и о них ходили всякие нелестные слухи, имевшие под собой весомые основания. Профессии белошвеек, портних, модисток, шляпниц как бы подразумевали определенные «вольности отношений». Это было своего рода «притчей во языцех», неизменным источником творчества эстрадных куплетистов, певших о происшествиях в портновских мастерских с многочисленным женским персоналом «где не в шитье была вся соль».
Не избежали общей тенденции и белоомутские «брюшницы», особенно те, что были пришлыми и жили при мастерских, в которых работали: днем они усердно шили брюки, а вечерами «принимали гостей». Специально, чтобы «погулять» с белоомутскими мастерицами, в село наезжали целые мужские компании, широко сорившие деньгами. Их щедрость, а также то, что развращали главным образом пришлых портних, позволяли местной сельской общине, волостному управлению и полиции «ничего не замечать». Благодаря такому попустительству один из хозяев брючной мастерской дело развернул так широко, что брал работать по два десятка девушек, предпочитая пришлых, которых легче было уломать на «приработок». Заведение предприимчивого господина до поры до времени процветало, пока против него не ополчились родители девиц, которые одна за другой «теряли трудоспособность», возвращаясь домой «ославленными», заразившимися «дурной болезнью» или беременными. Родственники пострадавших, объединившись, подали жалобу в губернские инстанции, и в 1894-м году становому приставу велено было провести расследование. Тут только «пелена спала с глаз» белоомутских полицейских и выборных лиц! Немедленно выяснилось, что под видом «брюшной» мастерской скрывался тайный притон разврата, который был немедленно ликвидирован: мастерскую прикрыли, мастериц распустили по домам, а владельца мастерской по приговору суда «выслали на поселение в удаленные местности европейской части России».
***
После столь образцово-показательного закрытия «веселого заведения» в Белоомуте несколько лет всё было тихо. И если что-то такое подобное у «брюшниц» всё же происходило, то совсем не в тех размерах, как прежде, и «с соблюдением приличий» - то есть на сколько можно более тайно. Но минуло лет шесть, и промысел опять вышел из подполья, легализовавшись уже не в виде «дамских мастерских», которых между 1900 и 1904-ми годами в Белоомуте открылось сразу несколько. Их благополучие подкосил глубокий экономический кризис, поразивший Российскую Империю, и вспыхнувшая на Дальнем Востоке война с Японией. Всем стало не до «баловства», и мастерские с сомнительной репутацией прекратили свое существования из-за отсутствия клиентуры. Но их хозяева стали вербовать девушек «в отъезд» - за хорошую плату нанимали для работы в мастерских, открытых ими в других городах. Так как из-за кризиса многие сидели без дела, партия желающих поехать на заработки собралась довольно быстро. После их отъезда никаких весточек от девушек не было, а летом 1904-го года те же наниматели приехали снова, объявив набор работниц для мастерских в Елисаветграде. Обеспокоенные отсутствием известий от уехавших прежде девушек родители обратили внимание на то, что наниматели берут только молоденьких - чтобы были не старше 16-ти лет - миловидных и стройных, при этом совершенно не интересуясь, насколько хорошо они умеют шить. Сообразив, для какой такой «работы» их набирают, родители напали на вербовщиков, и, грозя самосудной расправой, добились от них сведений, куда те завезли их детей. Припертые к стенке сутенеры признались, что продали белоомутских портних в дома терпимости Одессы, Херсона и других городов на юге России. Изрядно отделанные «вербовщики» были изгнаны из Белоомута, а родители тех, кого они уже успели завезти, спешно отправились выручать своих несчастных дочек, угодивших в лапы торговцев «живым товаром».
***
Впрочем, это происшествие никак не отвратило белоомутских селянок от мечтаний о ловле журавля большого счастья, парящего в высоких небесах над дальней чужбиной. Как это часто бывает, там, где большинство находили лишь беду да горе, одной соискательнице сказочно повезло.
В последний сезон мирного времени название села замелькало на страницах столичной прессы: петербургская художественная богема была покорена белоомутской крестьянкой, сделавшей феерическую карьеру в качестве натурщицы. Её несравненную красоту открыл один из помещиков зарайского уезда, по каким-то своим делам заехавший в Белоомут и увидавший там поразительной красоты девушку – некую Марью Рожкову. Было ей в ту пору 22 года, что по тому времени считалось «много» - обычно замуж отдавали между 15 и 17 годами, в 20 лет девка считалась «перестарком». Репортер столичной газеты «Петербургский листок» в №30 за 1914-й год (пятница 31-го января) о Рожковой писала так: «Эта крестьянка Рожкова сущий клад для художников как «натурщица». Поехать в Петербург ей посоветовал один из помещиков, а здесь художники уже чуть ли не перессорились из-за очереди рисовать белоомутскую Венеру». Её ваяли, рисовали, писали маслом, ей посвящали стихи и музыку, но этот влет был катастрофически недолог: чрез несколько месяцев после явления «белоомутской Венеры» в столице началась мировая война, и сведения о ней затерялись в той бездне событий, которая обрушилась на нашу несчастную родину.