Ты с ума сошла?! заорала свекровь, влетая на кухню. Её трясло. Ты понимаешь, что ты наделала?! Мужчина — это опора! Это голова! А ты....
Понедельник — день тяжелый. Особенно когда твоя жизнь летит в тартарары аккурат к обеду.
Лариса сидела в опенспейсе и медленно умирала. Не фигурально, а вполне себе натурально. Голова гудела так, будто внутри поселился отбойный молоток, перед глазами всё плыло, а к горлу то и дело подкатывала тошнота.
Эксель на мониторе расплывался в мутное пятно, цифры скакали, как блохи на собачьей свадьбе.
Она допила уже третью кружку кофе — жижа была горькая как хинин, но сил не прибавила. Только изжогу заработала.
Семен Семеныч, прохрипела она в трубку внутреннего телефона. — Я, кажется, при смерти. Можно я домой?
Езжай, Лар, крякнул начальник, мужик простой, но душевный.По лицу видно, скисла. Завтра с новыми силами. И скорую вызови, если что.
Она отключила комп, накинула ветровку прямо поверх офисной блузки и поплелась к выходу.
В маршрутке её укачало окончательно.
В лифте она чуть не отключилась стоя, прислонившись лбом к холодной металлической двери. В голове билась одна единственная мысль: «Подушка. Тишина. Темнота. Отключить мозг». Она мечтала только об одном — завалиться в кровать, укрыться одеялом с головой и провалиться в сон без сновидений.
Хорошо, что сыновей её мама забрала на несколько дней.
Ключ провернулся в замке с громким лязгом, отозвавшимся эхом в пустой прихожей. И тут же в нос ударил запах.
Чужие духи.
Приторно-сладкие, дешевые, с навязчивым запахом ванили и какой-то дешевой карамели. Так пахнет косметика из перехода за триста рублей и женские журналы с пробниками.
Лариса поморщилась. Антон вроде не пользовался такой дрянью.
Может, новый освежитель купил? Или соседи что-то пролили на площадке?
Она скинула кеды, даже не развязав шнурки — просто стянула с ног, и босиком пошла по коридору в сторону спальни. В голове шумело, сил разбираться с запахами не было.
А потом она услышала звуки.
Она замерла, как вкопанная. Сердце сначала остановилось, а потом забилось где-то в горле, глухо и часто. Из-за двери спальни доносилось тяжелое дыхание, сдавленные всхлипы и характерный ритмичный скрип пружин. Кровать. Их кровать. Та самая, которую они с Антоном выбирали вместе в «Икее» шесть лет назад.
Ноги стали ватными. Лариса подошла к двери, толкнула её ладонью — та бесшумно открылась.
И тут она всё увидела.
Картина маслом, размером в её разрушенную жизнь.
На их супружеской кровати, на их постельном белье с подсолнухами, которое она купила на прошлой неделе, кувыркались двое.
Антон, её муж, отец её детей, был сверху. Он пыхтел, как паровоз, лоснился от пота, его спина мокрая блестела в лучах полуденного солнца. Он ритмично двигал тазом, издавая какие-то животные звуки. Снизу под ним извивалась женщина.
Много женщины.
Пышнотелая дама, как сказала бы её свекровь. Она колыхалась под Антоном, распластавшись на подушках, её телеса ходили ходуном, чулки на толстых ляжках были порваны, а на лице застыла гримаса блаженства. Губы — ядовито-розовые, накрашенные так, будто она собралась в цирк. Тушь потекла, тени размазались.
У Ларисы внутри всё оборвалось. Но не от боли. От какого-то ледяного, мертвого спокойствия. Словно выключили рубильник. Все эмоции ушли, осталась только пустота и странное, почти научное любопытство: «Ну надо же, как оно бывает. А я думала, такое только в дешевых сериалах показывают».
Она стояла в дверях, сложив руки на груди и склонив голову набок, как любопытный воробей. Тишина длилась, наверное, целую вечность.
Кхе-кхе, — кашлянула она в кулак. Вежливо так, как кашляют в театре перед спектакля.
Антон замер. Мгновенно. Словно кто-то нажал на паузу. Медленно, очень медленно он обернулся. Его лицо проделало целую гамму чувств за какие-то три секунды: удивление, ужас, паника, осознание, снова ужас. Со лба стекла капля пота и упала на простыню.
Твою мать, выдохнул он. Челюсть отвисла. Лариса? Ты… Ты же на работе должна быть?
Женщина под ним взвизгнула. Противно, пронзительно, как кошка, которой наступили на хвост. Она попыталась одновременно отпихнуть от себя Антона, натянуть простыню и спрятаться под кровать — всё сразу. Получилось шумно, нелепо и смешно.
Я, кажется, не вовремя? — голос Ларисы звучал ровно, почти безмятежно. Только лёгкая хрипотца выдавала её состояние. — Вы уж извините, что врываюсь. У меня голова разболелась, я домой отпросилась. А тут такое развлечение.
Ларис, это не то, что ты думаешь! Антон спрыгнул с кровати, путаясь в простыне, натягивая штаны, прыгая на одной ноге. — Это… это коллега! У нас корпоративное мероприятие был! Она… она перепила! Я её привёл в чувство! У неё давление упало! Я делал массаж сердца!
Антоша, — Лариса устало вздохнула, массаж сердца делают на полу, через грудную клетку, а не через постель. И без снятия штанов. Ты бы хоть врал правдоподобнее.
Женщина на кровати, , пришла в себя, подхватила разбросанную одежду и, прикрываясь простынёй, как шатром, метнулась к выходу. От неё несло дешёвым шампанским и потом. Она пробежала мимо Ларисы, даже не взглянув на неё, только выдохнула на ходу:
Я тут вообще ни при чём, он сам, он позвал…
Свободна, махнула рукой Лариса. Вали давай, героиня любовного фронта.
Дверь за любовницей хлопнула. Антон остался стоять посреди комнаты в одних трусах, с красным лицом, с бегающими глазами, мокрый и жалкий. Он напоминал провинившегося школьника, которого вызвали к директору.
Ларисочка, залепетал он, делая шаг к ней. Ну прости меня, дурака! Я выпил лишнего, она сама привязалась, я не хотел, это случайность! Мы же семья, у нас дети, семь лет вместе! Ты что, из-за какой-то ошибки всё разрушишь? Я люблю тебя, только тебя!
Любишь? Лариса посмотрела на него с холодным презрением. Антон, ты бы слышал себя со стороны. «Я люблю тебя» после того, как я застала тебя на нашей кровати с чужой бабой. Ты хоть сам-то веришь в то, что говоришь?
Верю! Клянусь мамой! Антон прижал руку к груди.
Мамой не клянись, усмехнулась Лариса. Она и так скоро прилетит. Я тебя знаю. Сейчас побежишь звонить ей, жаловаться, какая я плохая, что посмела тебя застукать.
Антон открыл рот, чтобы что-то возразить, но промолчал. Потому что она была права. Именно это он и собирался сделать.
Собирай вещи, Антон. Адвокат свяжется с тобой завтра. Вали к своей мамочке или к этой… пампушке. Мне всё равно. Но чтобы через час тебя здесь не было.
Лариса, не глупи! взмолился он. Куда я пойду? На работе проблемы, денег нет, у меня даже зубная щётка здесь!
Заберёшь. Всё забирай. И щётку, и трусы, и крема свои мужские. Мне ничего не нужно. Только чтобы твоего духа здесь не было.
Он понял, что бесполезно. В глазах Ларисы не было ни слез, ни сомнений — только холодная решимость. Он поплёлся в спальню, швыряя вещи в спортивную сумку. Сумка была старая, драная, и он злился, что не купил новую. Сейчас бы хоть чемодан приличный иметь. Но чемодана не было. И квартиры скоро не будет. И семьи.
Он плелся к выходу, как побитый пёс, волоча за собой сумку, из которой торчал носок. В прихожей он остановился, повернулся к Ларисе, попытался заглянуть ей в глаза.
Ларис, ну дай мне шанс. Я изменюсь. Я к психологу пойду. Я всё сделаю, голос его дрожал, но это была не искренность — это была паника. Он просто боялся остаться один, без привычного уюта, без готового обеда, без наглаженных рубашек.
Шанс был, отрезала Лариса, открывая входную дверь. — Семь лет шансов. Свободен.
Ты ещё пожалеешь! выкрикнул он уже с лестничной клетки, когда дверь начала закрываться. — Никому ты такая не нужна с двумя детьми! Пешком прибежишь обратно!
Бегом прибегу, усмехнулась Лариса и захлопнула дверь.
Она прислонилась к ней спиной, закрыла глаза и выдохнула. Внутри была пустота. Ни боли, ни злости, ни обиды. Только усталость и странное облегчение. Как будто она скинула с плеч тяжёлый мешок, который таскала чёрт знает сколько лет.
Вечером, ровно в семь как по расписанию, прилетела свекровь.
Нина Петровна ворвалась в квартиру без стука. У неё были свои ключи, потому что «я же мать, я должна иметь доступ к ребёнку в любой момент». Она влетела в коридор, размахивая ридикюлем, с лицом, перекошенным от гнева. На ней было чёрное платье, и если бы не красное лицо и бешеные глаза, её можно было бы принять за скорбящую вдову.
Докладывай! рявкнула она, скидывая туфли прямо на пол. — Мне Антоша позвонил! Он рыдал! Настоящими слезами! Материнское сердце чувствовало! Ты его выгнала?!
Выгнала, спокойно ответила Лариса. Она сидела на кухне, пила чай с мятой и даже не повернула головы.
Ты с ума сошла?! заорала свекровь, влетая на кухню. Её трясло. Ты понимаешь, что ты наделала?! Мужчина — это опора! Это голова! А ты!.. Ты застала его с любовницей — ну и что?! Для тебя это потрясение! А для него, думаешь, нет?!
Для него? — Лариса отставила чашку и повернулась не спеша. Он там кувыркался, ему было хорошо. Какое потрясение?
Потрясение от того, что его застукали! выкрикнула Нина Петровна. Ты думаешь, ему легко было? Он же переживает! Он в шоке! У мальчика стресс! А ты тут сидишь, чай пьёшь! Бессердечная ты женщина!
Лариса смотрела на свекровь и не верила своим ушам. Это был какой-то театр абсурда.
Ты считаешь, что я должна была сделать вид, что ничего не заметила? — уточнила она.
Конечно! обрадовалась свекровь, решив, что до Ларисы дошло. Ты бы улыбнулась, сказала: «Ой, извините, я не вовремя», — закрыла дверь, пошла на кухню, сварила мужу борщ. Он бы быстренько всё забыл, устаканилось бы. Умные жены так и делают! А ты? Ты скандал устроила, семью рушишь, детей без отца оставляешь! Эгоистка!
По-твоему, я должна терпеть его измены и улыбаться? — Лариса встала.
А что такого?! всплеснула руками свекровь. Все мужики гуляют! Это природа! У них потребности! А ты должна быть мудрой, понимающей! Семья — это главное! А ты… ты разваливаешь всё из-за какой-то мелочи!
Мелочи?! — усмехнулась Лариса.
Конечно! Подумаешь, переспал с кем-то! Это не измена, это просто… физиология! — Нина Петровна ткнула пальцем в Ларису. А ты истеричка! Собралась расторжение брака затевать! У мальчика и так нервная работа, а тут ты со своими претензиями!
Мальчик, протянула Лариса. Твоему мальчику тридцать семь лет. У него двое детей. А ты его называешь мальчиком и оправдываешь его свинство. Слушай, мамаша, а если бы твой муж тебе изменил? Ты бы тоже терпела?
Мой муж был святым человеком! выкрикнула свекровь, побледнев. Не смей его трогать!
Ага, усмехнулась Лариса. — Понятно. Сынок в тебя пошёл.
Да как ты смеешь! — взвизгнула Нина Петровна.
Она подскочила к Ларисе и замахнулась, намереваясь то ли ударить, то ли схватить за волосы. Но Лариса была быстрее. Рука перехватила запястье свекрови, сжала его до хруста. Нина Петровна взвизгнула от боли.
А ну пусти, идиотка! — заорала она.
А слушай сюда, мамаша, голос Ларисы стал низким и злым. Я семь лет терпела твои нравоучения. Терпела, как ты лезла в нашу семью, в нашу постель, в воспитание детей. Терпела твоего сыночка, его пьянки, его тупость. Но сейчас — всё. Терпение лопнуло.
Она схватила свекровь за шиворот дешёвого платья и поволокла к выходу. Та брыкалась, пыталась ударить Ларису сумкой, царапалась, но силы были неравны.
Пусти, дура! Ты что творишь?! Милицию вызову! — орала Нина Петровна.
— Вызывай, — спокойно ответила Лариса, открывая входную дверь ногой. — Я тебе помогу номер набрать. А заодно позвоню в опеку и расскажу, что бабушка внукам желает, чтобы их мать терпела отца-кобелину. Думаешь, им это понравится?
Ты!.. Ты!.. — задыхалась от ярости свекровь.
Всё, мамаша, спектакль окончен. Лариса вытолкала её на лестничную клетку. Свекровь споткнулась, удержалась за перила, обернулась, глядя на Ларису бешеными глазами.
И запомни: если ты ещё раз сунешься в мою квартиру, я вызову полицию. И это не угроза, это обещание.
Ты пожалеешь! завизжала свекровь. Ты без него нищая будешь! Никому ты не нужна с двумя прицепами! Приползёшь, будешь проситься обратно!
А ты без меня — никто. ответила Лариса. И внуков своих ты больше не увидишь. Я подам на ограничение общения с бабушкой, которая учит детей, что измены — это норма.
Не имеешь права!
Имею. Увидимся в суде.
Лариса захлопнула дверь, заперла её на задвижку и на цепочку. Она стояла в тишине прихожей, тяжело дыша, и чувствовала, как дрожат руки. Но на губах расползалась улыбка. Широкая, почти счастливая.
Она прошла в гостиную, подошла к свадебному портрету в рамке. Молодые, улыбающиеся, наивные. Семь лет назад. Другая жизнь. Другая Лариса.
Прощай, прошлое, сказала она, сняла рамку, разбила её об угол стола, вытащила фото и разорвала на мелкие кусочки.
Она подошла к окну, открыла форточку и бросила обрывки в тёмное вечернее небо. Белые бумажные клочки закружились, полетели вниз, исчезли в сумерках.
Ну всё, — сказала она самой себе. Новая жизнь. С чистого листа.
И впервые за долгие годы она почувствовала, что дышит полной грудью.