В дом престарелых новые постояльцы всегда прибывали по понедельникам. Это знали не только его работники, но и те из стариков, кто ещё сохранял ясность ума и память. Говорят, что понедельник — тяжёлый день. Для вновь прибывших сюда так оно обычно и бывало, поскольку их жизнь переворачивалась кардинально, сужаясь до размеров многоместной казённой палаты с побеленными стенами и с вечным запахом хлорки.
Людмила Евгеньевна, пятидесяти восьмилетняя женщина с мягкими чертами лица и нежными руками, вечно пахнущими ванилью, пришла в дом престарелых в девять часов утра, как делала это каждый понедельник вот уже четыре года. Она не работала тут, не была ни доктором, ни медсестрой. Она занималась волонтёрской деятельностью. Два раза в неделю, в понедельник и в четверг, Людмила Евгеньевна приносила постояльцам домашнюю выпечку (которую, кстати, великолепно сама готовила), читала вслух незатейливые и весёлые рассказы, поправляла старикам постель, а иногда просто сидела рядом и молча держала руку тех, кому было плохо и кого никто уже не навещал. Это была её потребность — помогать нуждающимся, заботиться о ком-то. Может быть, потому что её личная жизнь не сложилась, замужем она никогда не была и детей не имела.
Сегодняшний день не обещал ничего необычного — понедельник как понедельник. Охранник на проходной в ответ на её приветствие пожелал доброго утра, не отрываясь от газеты; персонал как обычно по утрам бегал туда-сюда; постояльцы готовились к завтраку после короткого медосмотра. Лифт, как это частенько случалось, сломался, и Людмила пошла по лестнице с тяжёлыми сумками. Но она не роптала. Тут тоже всё было как обычно: на втором этаже стоял аромат от творожной запеканки и топлёного молока, на третьем был запах лекарств, ну а на четвёртом ничем не пахло. Вернее, пахло одиночеством и пустотой…
Она вышла в просторный холл и ощутила бьющую по ушам тишину. Вот это было первое за сегодня необычное явление. На четвёртом этаже всегда был шум, состоящий из работающего радио, из каких-то споров сиделок с санитарками и из разговоров самих постояльцев. Но сегодня здесь было тихо.
Голос за спиной заставил её вздрогнуть:
— Людмила Евгеньевна!
Обернувшись, она увидела заведующую отделением, Надежду Михайловну, женщину лет пятидесяти с вечно уставшим лицом и с чёрной папкой в руках, которой она прикрывалась словно щитом.
— Вы вовремя. У нас через полчаса новенькая прибывает, спецтранспортом.
Людмила нахмурила брови. Спецтранспортом доставляли не совсем обычных стариков. Это были пациенты психоневрологических диспансеров или психиатрической больницы, при чем из отделений закрытого типа. Поступление таких жильцов всегда вызывало всеобщую тревогу. С ними приходилось трудно, они кричали по ночам, зачастую вели себя агрессивно, почти не слушались и просто жили в какой-то своей реальности, забывая иногда собственное имя.
— А что с ней? — поинтересовалась Людмила.
— Тяжёлый случай. Мне позвонил сейчас её лечащий врач из геронтологического отделения, где она лежала, и сказал, что она без документов. Никто о ней ничего не знает. На вид ей лет восемьдесят.
— А как она попала в больницу?
— На улице подобрали. Она была босая, по-домашнему одетая. Видимо, в беспамятстве ушла из дома. Пытались найти хоть кого-то, кто её знает. Всё тщетно. Пробыла в больнице месяц, теперь вот к нам переводят. Но самое интересное не это. Доктор из больницы сказал, что она помнит своё имя и отчество, называет себя Елизаветой Андреевной, но вот фамилию… Сообщает каждый раз разную: Соколова, Селиванова, Мартынова, ещё какую-то и… — тут Надежда Михайловна запнулась. — И Вашу.
— Вы серьёзно? — уточнила Людмила Евгеньевна.
— Абсолютно. Но вряд ли это её настоящая фамилия. Собирает всё подряд бабулька.
Людмила задумалась. У неё была довольно редкая фамилия — Явдохина. Почему старушка назвала именно её? Соколова, Селиванова, Мартынова — всё это довольно распространённые фамилии, на слуху, как говорится. Дементная пациентка вполне могла их назвать «от балды». Но Явдохина… Впрочем, это игра в испорченный телефон. Врач из больницы, возможно, что-то не то сказал, да и Надежда Михайловна могла напутать. Через полчаса новую постоялицу привезут, и тогда всё должно проясниться.
***
— Хотите пирожок? — с доброй улыбкой предложила Людмила. — Вы же задержались и не успели на завтрак. В больнице вас тоже, наверно, с утра не покормили? Есть с капустой, с картошкой, с зелёным луком и яйцом. Вы какие больше любите?
— Вы открыли ящик? — злобно спросила старушка.
— Какой ящик?
— А тот самый, который всё изменяет.
— Я не понимаю, о чём Вы говорите. Никакие ящики я не открывала. Только если вот эту тумбочку. Посмотрите сюда, пожалуйста, здесь будут лежать ваши вещи первой необходимости. Если вам что-то понадобится…
— Ты не должна была вращать его! — перебила старушка.
— Кого?
— Теперь всё будет не так. И ты пострадаешь, и я, и вон она, — странная новенькая указала на соседку по палате, сидевшую на кровати у окна.
Людмила посмотрела внимательно на прибывшую постоялицу, говорившую какую-то непонятную чепуху. Старушка была очень худая, её кожа, словно папиросная бумага, была почти прозрачной. На лбу и на висках видны были синие сосуды. Глаза у неё были блёклые, непонятного цвета и как будто пустые. Однако такие глаза бывают не только у сумасшедших, но и у старых, очень уставших или измученных долгой болезнью людей.
— Как Вас зовут, — тихо спросила Людмила.
— Елизавета Андреевна. Можешь звать меня просто бабой Лизой.
— Хорошо, баба Лиза. Меня зовут Людмила Евгеньевна, можно просто Люда. Я здесь работаю волонтёром, всячески помогаю одиноким старикам, пытаюсь скрасить их жизнь. Вы чего-то хотите, быть может? Говорите, не стесняйтесь. Я сделаю для вас всё, что в моих скромных силах. Кстати, а как Ваша фамилия?
— Явдохина, — ровно ответила баба Лиза.
— Вы ничего не путаете? Может быть, Мартынова?
— Может, и Мартынова. Они же всё переиначили.
— Кто они?
— Люди в чёрных одеждах.
— Не понимаю, о чём вы. Так всё-таки, как ваша настоящая фамилия?
— Не Мартынова, — немного раздраженно ответила старушка.
— Смирнова?
— Явдохина я, говорю же тебе, — странная новенькая посмотрела куда-то в потолок. — Но это вообще-то девичья фамилия, да и то не совсем настоящая, а по мужу-то я Селиванова.
— Вот как? А зачем же вы сообщаете нам свою девичью фамилию? Вы же давно под ней не живёте. Здесь нужны только официальные ФИО, по документам. Кстати, а что значит не совсем настоящая?
— Некогда мне с тобой лясы точить, — сердито проворчала баба Лиза, — мне спать пора, завтра рано вставать, корову доить, а потом выгонять её на пастбище.
Людмила привыкла к тому, что некоторые обитатели дома престарелых говорили вещи, не имеющие никакого отношения к действительности. Переубеждать их, доказывать что-то — было бессмысленно, поэтому она научилась просто игнорировать бессвязный поток сознания несчастных, одиноких стариков.
Баба Лиза отвернулась на бок, спиной к ней, подложив руку под голову. Людмила уже стала выходить из палаты, как старушка произнесла тихо:
— Явдохина — это была выдуманная фамилия моего отца. Он из дворян был, опасался новой власти, поэтому переделал себе документы. А вообще Кандалинцевы мы. Так наш род величать.
Людмила, едва расслышав сказанное старушкой, повернулась и сделала несколько шагов к её постели.
— Как? Как вы сказали? Ещё раз назовите свой род.
— А ты не из ОГПУ?
— Нет давно никакого ОГПУ, — не выдержала Людмила, нарушив своё же правило не доказывать ничего дементным пациентам. — И власть давно уже другая, не советская. Дворян никто не преследует. Да и дворян-то нет уже никаких…
— Я ещё жива, — возразила баба Лиза, повернув голову к собеседнице.
— Живите до ста двадцати лет. Только назовите ещё раз настоящую фамилию своего отца, а то я плохо расслышала.
— Кандалинцевы мы. Знаешь таких небось? Слыхала? А-а, по глазам вижу, что слыхала. Да, наш род славен был в Российской империи.
«Что это за чертовщина? — подумала про себя Людмила. — Абсурд, бред».
Кандалинцевой была её мать, в девичестве. Такого совпадения быть не может. Вернее, может. Ведь любое событие может произойти, как говорят математики. Просто всё дело в вероятности. Cовпасть сразу двум фамилиям, да ещё и таким редким… Какова математическая вероятность этого? Наверное, приблизительно такая же, как выиграть десять миллионов в лотерею.
— Вы что-то помните о себе? — спросила Людмила, взяв стул и подсев к кровати.
— А как же! Я что, на дурочку похожа?
— Где Ваш дом? С кем вы живёте?
— С тобой живу.
— Ну, допустим. Но это с сегодняшнего дня. А раньше с кем жили?
— Давно с тобой живу, — уточнила баба Лиза.
Людмила вздохнула. «Похоже, мне не удастся ничего узнать про эту загадочную бабулю», — подумала она.
— Сколько вам лет? Когда и где вы родились, помните?
— С тобой живу, милая, с тобой, — бормотала старушка.
— А где со мной? Адрес можете назвать?
— Фиолетовый гул… Он всё переваривает во мне. Я чувствую его так остро, как будто семиугольные камни царапают мне барабанные перепонки.
Людмила не стала больше ни о чём её спрашивать. Её ждала волонтёрская работа, сегодня нужно было обойти ещё не менее двух десятков людей.
— Вы простите меня, Елизавета Андреевна, — сказала она громко, подсознательно полагая, что чем громче говоришь, тем лучше эта лишившаяся рассудка старая женщина её поймёт, — мне надо идти, у меня ещё много дел здесь. Если вам пока ничего не требуется, вы лежите и отдыхайте. Я оставлю вам пирожки и чай.
Баба Лиза махнула рукой:
— Иди-иди.
— Ну, вот и славно, — Людмила встала со стула.
— Только не забыть тебе никогда, что письма порой способны разрушать целые жизни, — пробормотала баба Лиза очередную бессмыслицу и громко зевнула.
Да, бессмыслицу. Так сначала подумала Людмила и пошла по своим делам. Идя по коридору, минуты через две, она вдруг оторопела. Словно с головы до ног её кто-то облил ледяной водой. В груди всё сжалось, появилась тяжесть. Последняя фраза старухи вызвала воспоминания об одном крайне неприятном событии из её прошлого. О событии, которое никому не было известно. Ну, или почти никому…