Ко дню рождения русского поэта Давида Самойлова (1920 - 1990).
Поколение поэтов, ушедших со студенческой, а то и со школьной скамьи на фронт - Юлия Друнина, Эдуард Асадов, Николай Старшинов, Алексей Фатьянов, Булат Окуджава… Они выжили, вернулись домой, неся в своем сердце вечный огонь памяти о войне. Участник Великой Отечественной Давид Самойлов стоит в этом ряду наособицу: он редко писал о кровавых битвах, в которых участвовал, почему-то отстраняясь от трагической темы…
… «С младенчества я был прозван Дезиком, а поскольку с таким именем не бывает генералов, президентов и великих путешественников, а бывают только скрипачи, вундеркинды и поэты, я избрал последнее, как не требующее труда и больших знаний…». Самоироничный Дезик Кауфман (Самойловым он стал только в 1946 году) в восемь лет написал первые стихи, а в двенадцать уже довольно самонадеянно ощущал себя настоящим поэтом.
Обучаться профессии и мастерству юный Давид Кауфман начал в Московском институте философии, истории и литературы (МИФЛИ) – объединении гуманитарных факультетов, выделенном из состава МГУ. Его лучшими друзьями были поэты Михаил Кульчицкий, Павел Коган, Борис Слуцкий, Сергей Наровчатов. Давид Самойлов посвятил им стихотворение «Пятеро»:
Жили пятеро поэтов
В предвоенную весну,
Неизвестных, незапетых,
Сочинявших про войну.
То, что в песне было словом,
Стало верною судьбой.
Первый сгинул под Ростовом,
А второй — в степи сырой.
Но потворствует удачам
Слово — солнечный кристалл.
Третий стал, чем быть назначен,
А четвёртый — тем, чем стал.
Слово — заговор проклятый!
Всё-то нам накликал стих…
И живёт на свете пятый,
Вспоминая четверых.
Педагоги - известнейшие русские поэты советского периода Николай Тихонов, Илья Сельвинский, Николай Асеев, Владимир Луговской, Павел Антокольский помогали молодой поросли в продвижении на официальный поэтический Олимп, что было вовсе непросто, даже при недюжинном таланте подопечных. Давид Кауфман впервые увидел свои стихи напечатанными в журнале «Октябрь» благодаря своему наставнику Илье Сельвинскому - прямо перед войной.
Летом 1941 года Давид вместе с другими студентами рыл окопы под Вязьмой, где прихватил жестокую малярию. В Самарканде, куда его эвакуировали, был зачислен в военно-пехотное училище, но проучиться пришлось всего пару месяцев - курсантов срочно перебросили на Волховский фронт под Тихвин.
На передовой был тяжело ранен, жизнь молодому солдату спас новый друг, алтайский крестьянин Семён Косов, о котором поэт всегда вспоминал с благодарностью, называя праведником и святым человеком:
Семен Андреич! Алтайский пахарь!
Счастлив ли ты? Здоровый? Живой ли?
Помнишь, как ты разорвал рубаху
И руку мне перетянул до боли!
Помнишь? Была побита пехота,
И мы были двое у пулемета.
И ты сказал, по-обычному просто,
Ленту новую заложив:
- Ступай. Ты ранен. (Вот нынче мороз-то!)
А я останусь, покуда жив.
Командир роты отправил родителям поэта официальное письмо: «В бою 23 марта 1943 года в районе Карбусель, стремительно продвигаясь с пулеметным расчетом, совместно с пехотинцами ворвался в немецкие траншеи, в рукопашной схватке убил трёх немцев и тут же был ранен сам и эвакуирован в госпиталь...». За этот бой Давид Кауфман был представлен к медали «За отвагу».
После госпиталя вернулся на фронт, служил разведчиком в разведроте 1-го Беларусского фронта, освобождал Польшу, Германию, окончил войну в Берлине. Орден Красной Звезды автоматчик ефрейтор Кауфман получил за захват немецкого бронетранспортёра и трех пленных, в том числе одного унтер-офицера, давшего ценные сведения, и за активное участие в боях за город Берлин. Сухие казенные фразы… Обычная, в общем-то, военная судьба, когда героями становились люди, сами не верящие впоследствии в совершённые ими подвиги. А вот стихи в трудное время сочинять было некогда - в творческом багаже поэта сохранились только сатирические четверостишия на злобу дня о Гитлере.
Демобилизовался старший сержант Кауфман только в конце 1945 года, вернулся в Москву, начал работать по профессии, взяв псевдоним Самойлов. Но существует ли такая профессия - поэт? Давид Самойлов занимается переводами с албанского, венгерского, литовского, польского, чешского языков; сочиняет милые истории про Слонёнка для радио, которые и сейчас постоянно переиздаются в разных издательствах и ставятся в детских театрах.
Публиковать свои стихи он не спешил, считая, что впечатления от жизни должны «отстояться» - только тогда они будут представлять не только личный интерес. Замечательные «не отстоявшиеся» стихи 40-х – начала 50-х стали известны только после смерти поэта…
Первая книга стихов Давида Самойлова «Ближние страны» вышла в 1958 году совсем крохотным для книжного мира тиражом в 3000 экземпляров. Тем не менее, книгу заметили и любители поэзии и профессионалы - заметили и оценили по достоинству. С тех пор стихотворные сборники Давида Самойлова появляются на полках книжных магазинов уже регулярно, он становится популярным - на его стихи пишут песни, приглашают для подготовки поэтической ленты в спектаклях Театра на Таганке и в «Современнике».
В официальной писательской жизни Давид Самойлов участвовал мало, относясь к деятельности различных творческих союзов «по-касательной». Предпочитал просто дружить с великими: Фазилем Искандером, Юрием Левитанским, Булатом Окуджавой, Зиновием Гердтом, Юлием Кимом. Лицедейство было присуще поэту с юности, он тщательно выстраивал для окружающих этакий образ рубахи-парня, балагура и затейника. Он никогда не был таким: тонкий, страдающий, ранимый человек, стремящийся к уединению…
«Хочется иногда пожаловаться кому-нибудь старшему, — писал он Лидии Чуковской, — но старших почти нет. Один только Бог…».
Умер Давид Самойлов «на сцене». 23 февраля 1990 года в Таллине он вёл вечер памяти Бориса Пастернака, успел завершить свое выступление и упал, сообщив окружившим его людям уже из иного мира: «Всё хорошо, всё в порядке»...
Ты прав, товарищ, не до спора…
Ты прав, товарищ, не до спора,
Когда в цене любое слово.
Быть может, скоро, очень скоро
Горнисты заиграют снова.
Быть может, снова полустанки
Пойдут раскачивать закаты,
И поползут на приступ танки,
Как неизбежность угловаты.
На то даны глаза поэту,
Чтоб разглядеть в кромешном быте,
Как даты лезут на планету
С солдатским топотом событий.
1946
Сороковые
Сороковые, роковые,
Военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
И перестуки эшелонные.
Гудят накатанные рельсы.
Просторно. Холодно. Высоко.
И погорельцы, погорельцы
Кочуют с запада к востоку...
А это я на полустанке
В своей замурзанной ушанке,
Где звездочка не уставная,
А вырезанная из банки.
Да, это я на белом свете,
Худой, веселый и задорный.
И у меня табак в кисете,
И у меня мундштук наборный.
И я с девчонкой балагурю,
И больше нужного хромаю,
И пайку надвое ломаю,
И все на свете понимаю.
Как это было! Как совпало -
Война, беда, мечта и юность!
И это все в меня запало
И лишь потом во мне очнулось!..
Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые...
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!
1961
В каком хитросплетенье генов…
В каком хитросплетенье генов
И совпадениях случайных
Начало действий сокровенных
И наших побуждений тайных?
Какие корни вязнут в почве,
Какие тайны тонут в быте?
Где слишком прочны, где непрочны
Рассудка спутанные нити?
Не верь, не верь миропорядку!
Не верь отливу и приливу!
Рожденье гения – загадка,
Подобно солнечному взрыву.
Не ждут его. И время немо.
Умы и нравы огрубели…
Лишь три царя из Вифлеема
Поют у бедной колыбели.
1961
Болдинская осень
Везде холера, всюду карантины,
И отпущенья вскорости не жди.
А перед ним пространные картины
И в скудных окнах долгие дожди.
Но почему-то сны его воздушны,
И словно в детстве бормотанье, вздор
И почему-то рифмы простодушны,
И мысль ему любая не в укор.
Какая мудрость в каждом сочлененье
Согласной с гласной! Есть ли в том корысть?
И кто придумал это сочиненье!
Какая это радость перья грызть!
Быть, хоть ненадолго, с собой в согласье
И поражаться своему уму!
Кому б прочесть — Анисье иль Настасье?
Ей-богу, Пушкин, все равно кому!
И за полночь пиши, и спи за полдень,
И будь счастлив, и бормочи во сне!
Благодаренье богу — ты свободен,
В России, в Болдине, в карантине…
1961
Слава Богу!
Слава Богу! Слава Богу!
Что я знал беду и тревогу!
Слава Богу, слава Богу —
Было круто, а не отлого!
Слава Богу!
Ведь все, что было,
Все, что было, — было со мною.
И война меня не убила,
Не убила пулей шальною.
Не по крови и не по гною
Я судил о нашей эпохе.
Все, что было, — было со мною,
А иным доставались крохи!
Я судил по людям, по душам,
И по правде, и по замаху.
Мы хотели, чтоб было лучше,
Потому и не знали страху.
Потому пробитое знамя
С каждым годом для нас дороже.
Хорошо, что случилось с нами,
А не с теми, кто помоложе.
1961
Перебирая наши даты
Перебирая наши даты,
Я обращаюсь к тем ребятам,
Что в сорок первом шли в солдаты
И в гуманисты в сорок пятом.
А гуманизм не просто термин,
К тому же, говорят, абстрактный.
Я обращаюсь вновь к потерям,
Они трудны и невозвратны.
Я вспоминаю Павла, Мишу,
Илью, Бориса, Николая.
Я сам теперь от них завишу,
Того порою не желая.
Они шумели буйным лесом,
В них были вера и доверье.
А их повыбило железом,
И леса нет - одни деревья.
И вроде день у нас погожий,
И вроде ветер тянет к лету...
Аукаемся мы с Сережей,
Но леса нет, и эха нету.
А я все слышу, слышу, слышу,
Их голоса припоминая...
Я говорю про Павла, Мишу,
Илью, Бориса, Николая.
1961
Все реже думаю о том…
Все реже думаю о том,
Кому понравлюсь, как понравлюсь.
Все чаще думаю о том,
Куда пойду, куда направлюсь.
Пусть те, кто каменно-тверды,
Своим всезнанием гордятся.
Стою. Потеряны следы.
Куда пойти? Куда податься?
Где путь меж добротой и злобой?
И где граничат свет и тьма?
И где он, этот мир особый
Успокоенья и ума?
Когда обманчивая внешность
Обескураживает всех,
Где эти мужество и нежность,
Вернейшие из наших вех?
И нет священной злобы, нет,
Не может быть священной злобы.
Зачем, губительный стилет,
Тебе уподобляют слово!
Кто прикасается к словам,
Не должен прикасаться к стали.
На верность добрым божествам
Не надо клясться на кинжале!
Отдай кинжал тому, кто слаб,
Чье слово лживо или слабо.
У нас иной и лад, и склад.
И все. И большего не надо.
1962
Давай поедем в город
Давай поедем в город,
Где мы с тобой бывали.
Года, как чемоданы,
Оставим на вокзале.
Года пускай хранятся,
А нам храниться поздно.
Нам будет чуть печально,
Но бодро и морозно.
Уже дозрела осень
До синего налива.
Дым, облако и птица
Летят неторопливо.
Ждут снега, листопады
Недавно отшуршали.
Огромно и просторно
В осеннем полушарье.
И все, что было зыбко,
Растрепанно и розно,
Мороз скрепил слюною,
Как ласточкины гнезда.
И вот ноябрь на свете,
Огромный, просветленный.
И кажется, что город
Стоит ненаселенный, -
Так много сверху неба,
Садов и гнезд вороньих,
Что и не замечаешь
Людей, как посторонних…
О, как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,
И что, порой, напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься…
1963
Та война, что когда-нибудь будет…
Та война, что когда-нибудь будет, -
Не моя это будет война.
Не мою она душу загубит
И не мне принесет ордена.
Я уже не пойму ее целей,
Оправдания ей не найду.
Лишь верхушки простреленных елей
Будут как в сорок первом году.
1964
Память
Я зарастаю памятью,
Как лесом зарастает пустошь,
И птицы – память по утрам поют,
И ветер – память по ночам гудит,
Деревья – память целый день лепечут.
И там, в пернатой памяти моей,
Все сказки начинаются с «однажды»
И в этом однократность бытия
И однократность утоленья жажды.
Но в памяти такая скрыта мощь,
Что возвращает образы и множит…
Шумит, не умолкая, память дождь,
И память – снег летит, и пасть не может.
1964
И всех, кого любил…
И всех, кого любил,
Я разлюбить уже не в силах!
А легкая любовь
Вдруг тяжелеет
И опускается на дно.
И там, на дне души, загустевает,
Как в погребе зарытое вино.
Не смей, не смей из глуби доставать
Все то, что там скопилось и окрепло!
Пускай хранится глухо, немо, слепо,
Пускай! А если вырвется из склепа,
Я предпочел бы не существовать,
Не быть…
1965
Была туманная луна…
Была туманная луна,
И были нежные березы...
О март-апрель, какие слезы!
Во сне какие имена!
Туман весны, туман страстей,
Рассудка тайные угрозы...
О март-апрель, какие слезы -
Спросонья, словно у детей!..
Как корочку, хрустящий след
Жуют рассветные морозы...
О март-апрель, какие слезы -
Причины и названья нет!
Вдали, за гранью голубой,
Гудят в тумане тепловозы...
О март-апрель, какие слезы!
О чем ты плачешь? Что с тобой?
1966
Я смерть свою забуду…
Я смерть свою забуду
Всего лишь оттого,
Что состояться чуду
Не стоит ничего.
Вот что-то в этом роде:
Муаровый скворец,
Поющий на природе
Гармонию сердец.
О, малое созданье!
Зато он превзошел
Величье подражанья
И слабость новых школ.
Пускай поет похоже
На каждого скворца
Ведь все созданье Божье
Похоже на Творца.
1977
Мне выпало счастье быть русским поэтом
Мне выпало счастье быть русским поэтом.
Мне выпала честь прикасаться к победам.
Мне выпало горе родиться в двадцатом,
В проклятом году и в столетье проклятом.
Мне выпало все. И при этом я выпал,
Как пьяный из фуры, в походе великом.
Как валенок мерзлый, валяюсь в кювете.
Добро на Руси ничего не имети.
1981